Я веду их вверх, к выходу в коридор. Мы останавливаемся в тени, где нас не смогут разглядеть стражники на балконе напротив.
— Нам нужно только добраться до двери в Шахту. Таланн выглядывает из-за угла, и на ее лице появляется жесткое выражение. Впрочем, она молчит. Она не хуже меня понимает грубую тактику строителя, сделавшего этот балкон круглым. Я оттаскиваю ее назад и тихо инструктирую — чтобы не слышал Рушалл. Для этого нам не нужно отходить далеко — Яма под нами шумит, как ночная дискотека.
— Если мы доберемся до этой двери, считай, мы свободны. На нижнем конце Шахты есть яма, ну, просто дыра в камне, сквозь которую сбрасывают тела. Падать высоко, но на дне лежит слой дерьма и разлагающихся трупов высотой в несколько футов. К тому же там проходит подземная река. По ней мы и выберемся. Поняла? Прыгай вниз, но не плыви, просто задержи дыхание, и пусть течение несет тебя, пока не досчитаешь до шестидесяти, вот так: «один-анхана, два-анхана, три-анхана». Потом плыви к берегу — речушка неширокая, так что греби посильнее и обязательно упрешься в камень. Поддерживай Ламорака — он может не доплыть. Вы окажетесь в пещерах под городом. Если я буду с вами, все будет в порядке — я знаю пещеры. Если нет — идите вверх и погромче кричите. Вы обязательно наткнетесь на кого-нибудь из кантийцев: они используют эти пещеры для передвижения под городом.
— Откуда ты все это знаешь?
Ма'элКот показывал мне карту, вот так-то. Мы вместе нашли запасной выход — на случай, если на кухне что-нибудь пойдет не так. Хмуро улыбаюсь Таланн.
— Я много чего знаю об этом городе. Он мне почти родной. Мы возвращаемся туда, где Рушалл стоит, опираясь на стену и пошатываясь под весом Ламорака.
— Ладно, пошли! — командую я. Рушалл стонет, из глаз текут слезы.
— Успокойся, детка. Когда мы доберемся до Шахты, ты нам больше не будешь нужен. И калечить тебя нам без надобности.
Он неуверенно кивает.
— Ламорак, нужна твоя помощь. Отвлеки стражников, прежде чем мы пересечем Яму.
Дыхание клокочет в груди актера. Через секунду-другую он отвечает чуть слышным из-за рева заключенных голосом:
— У меня больше ничего нет… извини, Кейн… Вот дерьмо! М-да, задачка усложняется.
— Ладно, — повторяю я. — Тогда попробуем ползком. Держитесь ближе к балконной стене, старайтесь забраться как можно дальше.
— Это, по-твоему, план? — недоумевает Таланн. — Ты когда-нибудь ползал в робе?
— Ничего, потерпишь. Пойдешь первой. Давай сюда оружие, я буду замыкающим.
Она отдает мне арбалеты с двумя стрелами и закручивает робу на бедрах.
— Я не смогу, — стонет Рушалл. — Пожалуйста, отпустите, я не могу…
— …могу ползти, — ровным голосом произносит Ламорак. — Для этого он мне не нужен…
— Не можешь и нужен, — отрезаю я. — А ты… — я тычу арбалетом в Рушалла, — твои проблемы меня не волнуют. Если устал, представь, как эта стрела будет сидеть у тебя в заднице. Пошел!
Парень отшатывается чересчур энергично — не ожидал от него такой прыти.
Я поворачиваюсь к Таланн.
— Когда будешь у двери, не жди меня, открывай. Я пойду следом.
Они начинают ползти мучительно, душераздирающе медленно. Вот они попали в полосу света. Я остаюсь в тени, прижимаюсь к стене — в каждой руке по арбалету — и наблюдаю за стражниками на том конце Ямы.
— Три минуты, всего три минуты. Тишалл, если ты меня слышишь, подари мне всего три минуты, и я выведу их отсюда.
Таланн уже исчезла из поля зрения, Рушалл движется за ней. Ламорак цепляется за его спину, словно ребенок, висящий за спиной матери.
Я держу арбалеты по обе стороны головы. От их тяжести у меня ноют плечи, а когда я переношу свой вес на другую ногу, в колено как будто вонзается нож. Надеюсь, я смогу бежать. Выравниваю дыхание, пытаюсь снять боль медитацией — этим упражнениям меня научили много лет назад в школе при аббатстве.
Дверь Шахты недвижима. Как только она приоткроется или стражники вдруг подадут признаки тревоги, я выскочу, выстрелю из обоих арбалетов и рвану к охране. Может быть, мне повезет, и я свалю одного. Человека, бегущего с той скоростью, с какой я покрою разделяющие нас тридцать метров, застрелить невозможно.
Точнее, бегущего с той скоростью, с какой я мог бежать этим утром. Колено словно рассыпалось на мелкие кусочки.
Остается лишь надеяться, что ни один из стражников не умеет стрелять так, как стреляет Таланн.
Никаких признаков тревоги. Похоже, у нас все получится.
Должен сознаться, я обожаю такие моменты.
Ради этого я и живу. Поэтому я и стал собой. В схватке за жизнь есть некая чистота; она превыше любых философских поисков истины.
Ставки сделаны, правила отменены: нет больше блужданий в сером тумане морали. Все просто — черное или белое, жизнь или смерть,
Однако даже жизнь или смерть мало значат сейчас для меня. Это лишь следствие, побочный эффект. Меня снедает жажда Насилия, я предвкушаю его. Если я выйду из укрытия, поставлю на карту свою жизнь и жизни своих друзей, я испытываю блаженство — такое чувство ощущает святой, когда его коснется бог,
