— Тебе в самом деле лучше уйти, Ксения, — тихо сказала одна наша преподавательница, всегда хорошо ко мне относившаяся. — Так будет лучше и для тебя, и для всех.
Я повернулась и пошла прочь.
Вернувшись домой, я в бессилии рухнула на кровать. Почему никто не пожалеет
Но с какой стати? — тут же спросила я себя. Я виновата в том, что осталась жива? Почему? Разве это вина?
Все равно это будет висеть надо мной до конца жизни. Если я не разберусь в случившемся, не пойму весь расклад. Если я не представлю достаточных доказательств своей непричастности. И чьей-то вины.
Кому я должна их представить? — тут же спросила я себя. Милиции? Так это они должны искать виновных, это их прямая обязанность. Мало ли что там говорили Саша с отцом…
Но милиция не станет оправдывать меня в глазах всех моих знакомых… Больно им надо. Я должна представить родителям моих подруг и нашим сокурсникам убедительные доказательства… Как я это сделаю — другой вопрос.
Итак, чего я все-таки хочу? И что я намерена делать дальше?
Я однозначно не могу вернуться в институт. Там я для всех — прокаженная. Не знаю, будут ли в меня плевать, но исключать этого не следует. По крайней мере, общаться никто не станет. Это мне ясно показали на похоронах подруг. То есть путь туда заказан.
Перевестись в другой вуз? Но ведь слухами земля полнится… Дойдет и туда… То есть с учебой я закончила.
Пойти работать? Пожалуй. Но куда? Что я умею делать? Два с половиной года проучилась на экономиста. Английский. Компьютер. Что-то можно найти. Но приходить с улицы? Я с детства была научена папой, что в наше время все решают связи. И деньги. Сейчас в фирму скорее возьмут своего знакомого (или знакомого знакомых, за которого кто-то поручится), пусть и не обладающего нужной специальностью, чем человека с улицы с как раз требуемой квалификацией. Везде криминал — в большей или меньшей степени, поэтому и берут своих. Зачем посвящать чужих в дела? Это я, конечно, про те места, где хорошо платят. Но я же не пойду вахтером на триста рублей?
А значит, мне нужна помощь отца. Чтобы он помог мне хотя бы в этом. Но отец…
Не обмолвился со мной ни одним словом после памятной встречи у Саши дома. Я даже не знаю его новый номер телефона. Конечно, есть сотовый. Я надеюсь, что его хотя бы он не поменял?
Но хочу ли я слышать отца? Хочу ли я его еще когда-либо видеть?
Нет, сказала я себе. Я должна попытаться обойтись без его помощи. Я должна научиться жить одна. И рассчитывать только на себя. Больше не будет никого, кто станет решать за меня мои проблемы и давать советы.
А для начала… надо посмотреть, сколько у меня денег.
Я провела ревизию. Отец всегда был щедр и считал, что у меня должно быть достаточно на карманные расходы.
Я нашла тысячу и стодолларовую купюру. В холодильнике уже не осталось продуктов: я так ни разу не сходила в магазин. Это нужно сделать сегодня. И наконец убрать квартиру. Как раз отвлекусь немного от грустных мыслей.
Я вышла из дома, потратила практически все российские деньги, потом занялась уборкой. Провозилась до вечера, но привела квартиру в божеский вид. В вещах матери нашла около четырех тысяч российских рублей. Взяла. Опять рыдала, глядя на висящие в шкафу ее платья, вдыхая запах ее духов. Шкатулку с ее драгоценностями переставила к себе в комнату. Я с детства помнила ее кольца, вот эту брошь — рубинового жучка, с которым мне всегда хотелось поиграть. Как я поняла, мама все сняла с себя перед тем, как наглотаться таблеток.
А я ведь виновата и в ее смерти… Если бы мы с Сашей приехали чуть раньше. Если бы я не осталась у него ночевать… Ее можно было бы спасти…
А Саша мне так больше ни разу не позвонил. Ему я тоже оказалась не нужна.
Я никому не нужна. Господи, за что мне такое наказание?
Вечером, когда я ужинала бутербродами с колбасой, в двери повернулся ключ и щелкнул замок. Я выскочила в коридор.
В прихожей стоял отец.
— Здравствуй, Ксения, — сказал он ничего не выражающим, ровным тоном. — Нам надо поговорить.
Я молча пожала плечами: при виде отца впала в какую-то апатию. Еще недавно я думала, что при следующей встрече не смогу себя сдержать и хотя бы выскажу все, что о нем думаю, — в соответствующих выражениях. Но теперь мне только хотелось, чтобы он поскорее ушел. А значит, я должна выслушать, что он собирается сказать. Вытерпеть его присутствие. И тогда он закроет за собой дверь. Если бы год, даже месяц назад мне кто-то сказал, что наши с папой отношения так изменятся, я бы не поверила. Обычно он обнимал и целовал меня при встрече, мы шутили друг с другом или, по крайней мере, улыбались.
Он разделся и прошел на кухню. Я налила ему чаю, опустилась на табуретку напротив и молча уставилась на еще совсем недавно близкого мне человека. Он отвел взгляд, затем закурил, посмотрел в окно, за которым уже стояла ночь.
— Надо быть оптимисткой, Ксения, — наконец сказал он.
— Да уж, — хмыкнула я. — Смотрю я вот в будущее с огромным оптимизмом, только не вижу ничего хорошего.
