Героин полностью

Это просто отлично: куда ни пойду, всюду появляются нычки. Через каждые десять метров — какая-то подворотня. Или опустевший гараж. Или узкая заросшая тропинка между двумя заборами. Или неохраняемая автостоянка, на которой меня совсем не видно, если присесть на корточки между автомобилями.

Раньше я всех этих мест как-то почти не замечал. Они мне казались ничьими. Теперь уж я знаю, что они мои. В каждом из них я чувствую себя настолько хорошо, будто могу остаться там навсегда.

Иногда некоторые нычки исчезают. Иногда разрытую экскаваторами поляну, поросшую серыми, идеально пригодными для маскировки кустами, неожиданно оккупирует угловатый стеклянный дом, который не только не скрывает мою фигуру, но и к тому же отражает ее. Но когда одна подобная нычка исчезает, сразу же появляется десять новых.

Я когда-то и рестораны любил. Мне казалось, что именно там я по-настоящему могу расслабиться. Я так считал, пока не обнаружил, насколько кайфово в ресторанных сортирах. В сортире ты на самом деле одинок, как в космосе. А ресторанные толчки к тому же еще и звуконепроницаемы. Там можно сидеть подолгу, при условии, что ты уже заказал какое-то большое блюдо, которое в принципе и есть-то не нужно.

Когда я наклоняюсь над коленями, на которых лежит алюминиевая фольга, унитаз издает ободряющие звуки. Из моего рта торчит маленькая серебряная трубочка. Над фольгой постоянно поднимается сероватый дым. Он уже наполняет мои легкие. Но я продолжаю втягивать дым через трубочку, не позволяя ему рассеяться. Потерять порцию дыма — это все равно что потерять руку или ногу, а то и нечто более важное. Разница между абсолютным и почти абсолютным счастьем действительно огромна.

Когда весь дым уже находится внутри, я перестаю дышать и тогда становится по-настоящему приятно. Будто бы в моей голове внезапно переворачивается чашечка горячего шоколада и разливается внутри по всему телу.

После нескольких необыкновенных секунд глубокого, обволакивающего кайфа я вспоминаю, где нахожусь, и в течение минуты раздумываю, что делать дальше. Я снова могу закрыть глаза и нырнуть туда. Там так хорошо, что даже темно. Но тогда я не узнаю, когда проснусь, а застрять в этой параше навсегда я не хочу.

А еще я могу подняться и найти какого-нибудь человека, поговорить, повосторгаться. Это бы несколько разбавило мое удовольствие, но позволило бы сохранить самообладание. А при случае и тому, другому, принесло бы немножечко моего кайфа, после чего всеобщее счастье во вселенной стало бы еще большим.

Сейчас мне так хорошо и я такой хороший, что выбираю вторую возможность. Я подымаюсь и выхожу наружу, в коридор, ведущий в гостевой зал, в котором я не могу сдержаться и на несколько минут засыпаю. А когда просыпаюсь, первым человеком, встречающимся на моем пути, оказывается молодая крашеная брюнетка. Она прижимает меня к стене, прижимает так сильно, чтобы я не стек на пол, как мармелад. Она спрашивает, как я себя чувствую. Я ищу нужное слово, с помощью которого можно хотя бы приблизительно ответить. Я хотел сказать «прекрасно», а получилось «батарея».

Позднее, в зале, я подхожу к одному ресторанному типу, но он расплывается, как мыльный пузырек в руках. Покидая кабак уже с помощью другого типа, я решаю, что все-таки стоит присниться самому себе.

Я открываю глаза, но дышать не решаюсь. Передаю фольгу способному лишь на бормотание амбалу со сломанным носом.

Я нахожусь в подвале, в подземелье очень старого дома. В углу темного помещения сидит блондин с бледным лицом, покрытым серыми гнойными прыщами. У него красивый высокий голос, — как у ангела или кастрата. Мы курим под аккомпанемент его рассказа о том, как ему проткнули ладонь у основания большого пальца. Это случилось сразу же после того, как исчезли его знакомые, оставив ему все свои запасы. Он тогда решил заняться торговлей на своей улице — там ошивалось множество героиновых торчков. Не успел он еще толком попробовать себя в новом бизнесе, как его поймали незнакомые люди, проткнули ладонь, а потом бросили в розовые кусты возле мусорки, еще больше покалечив. Один из них пробовал было его пытать, но блондин был слишком прибитым, чтобы хоть что-нибудь ответить. Он помнил только про лоб и лысую голову.