— Значит, дело так было. Моя мать никогда не была на зоне, вранье это. Но сесть она должна была. Железно. Ее поймали с поличным, когда выносила комбикорма с фермы. Давали тогда за это три года. На допрос ее привели к тому, кто потом стал пожилым следователем. И он ей сказал на первом допросе:
— Смотри доярка. Я даю тебе пять рублей. Ты берешь такси и едешь по этому адресу. Я там комнату снимаю. Тебя пустят, я позвоню. Адрес не записывай, запомнишь. Приду я поздно, можешь лечь спать, но поесть приготовь. Вопросы есть? Моя мать была простая деревенская женщина. Она работала в совхозе дояркой, оставила свою десятилетнюю дочку, то есть меня, перед вызовом на допрос у своей матери. Ее допрашивал худенький белобрысый паренек, который был ее заметно младше, и его голос от волнения срывался на фальцет. Он должен был посадить ее в тюрьму на три года. Но, наверное, мог и не посадить. Моя мать приехала по адресу, куда послал ее паренек, и прожила там два года. Белобрысый паренек был ниже ее на пол головы и был очень крут. Моя мама не пошла на зону. Наоборот, ее взяли на работу продавщицей в овощной магазин, и она получила квартиру в Скове, ты самую, в которую я потом привела немытого узбека с вокзала, которого звали Саранча. Но я отвлеклась. Через два года моя мама спросила паренька, который к тому времени не был таким худым, собирается ли он на ней жениться.
— А ты сама этого хочешь? — спросил паренек. — Нет, — ответила моя мама, — но если ты предложишь, то я за тебя пойду.
— Я не предложу, — сказал паренек, собирая вещи. — Я не могу жениться на женщине, которая была под следствием. Это может помешать моей карьере. Я ничего не упустила, товарищ пожилой следователь?
— Упустила, конечно. Откуда же тебе все было знать. Я к тому времени закончил академию, оформил развод и приехал работать в Сков. Горел я тогда комсомольским задором и шил дела с пролетарским размахом, хотя пацаном уже не был. И однажды ко мне на допрос привели женщину. Ее взяли с поличным за хищение социалистической собственности, и она должна была идти в лагерь на три года. Мне нужно было оформить на нее бумаги и передать дело в суд. Когда женщина вошла в мой кабинет, я сразу понял, что общественный строй, который может отправить такое чудо природы на зону за кражу комбикорма, должен быть уничтожен. Сейчас в это трудно поверить, но до этого момента я был правомерным коммунистом. Через десять минут после того, как она вышла, в мой кабинет вошел директор совхоза, в котором работала дояркой эта женщина.
— Ты не хочешь ее сажать? — спросил он.
— Ее нельзя посадить, — ответил я, — задержание с поличным оформлено с грубыми нарушениями процессуальных норм. Даже начинающий адвокат без труда развалит это дело.
— Послушай, молокосос, — сказал мне директор совхоза, — я приказал ей лечь со мной в постель, но она отказалась. Я попросил наших ментов оформить на нее дело и мне все равно, что они там по пьяни написали. Она пойдет в тюрьму, и, если ты попытаешься этому помешать, ты пойдешь в след на ней.
— Сколько у вас с собой денег? — спросил я.
— Ровно десять твоих зарплат, — хмыкнул директор совхоза, — а ты молодец, службу правильно понимаешь. Глядишь, и до пожилого следователя дорастешь. Бери, не жалко.
— Вы неправильно меня поняли, — продолжил я, — сейчас я перезвоню этой женщине, она придет в аптеку на площади Ленина, и там вы передаете ей эту сумму. Если этого не произойдет в течение часа, вас убьют. До свидания.
Директор совхоза молча ушел, но серьезности демарша не понял. Он пришел в аптеку и начал избивать эту женщину. К нему подошел Аптекарь, сказал «закрой глаза» и плеснул ему в лицо кислотой.
— Оказывается, не один я из здесь сидящих давно и жестко конфликтую с законом. Из вас, пожилой следователь, при благоприятных обстоятельствах мог бы выйти прекрасный вор в законе. А дальше что было?
— А дальше ничего не было. Директор совхоза понял, что дешевле со мной не связываться и в милицию обращаться не стал. Я закрыл уголовное дело на Аптекаря и оформил его своим негласным осведомителем. Весело на нем, между прочим, торговля наркотиками, тогда это еще была экзотика. Доярка не была близко знакома с блатным миром и от вида директора совхоза, у которого на ее глазах с лица слезла кожа, пришла с состояние шока. По приказу Аптекаря, на забранные у директора совхоза деньги, она купила какую-то невообразимую ночную рубашку производства ныне покойной Югославии и ждала меня в ней возле кровати по стойке смирно. Дальше Тоня рассказала правильно. Что же касается того, что я мог бы стать уголовником, то очень может быть. В нашем рыболовецком колхозе браконьерством занимались все, без этого было просто не выжить. Занимался этим и мой отец, естественно, я ему помогал. В нашем колхозе почти не было семьи, где кто-то не сидел за браконьерство или за «спекуляцию» рыбой. То, что я не сел, было чистой случайностью. А из лагеря, при моем характере, если бы я вышел живым, то в законе. Тут вы правы.
— Вы хотите поговорить с Тониной мамой? Она ведь с нами живет.
