Другая Молли - статная англичанка с лошадиным лицом, ее полное имя я - Молли Гривз, она - внештатный психолог из клиники. Эта Молли как две капли воды похожа на нашу Молли. Впервые я встретился с ней в больнице, когда отвечал на ее осмотрительные, но настойчивые вопросы с вялой податливостью. Сейчас я более подготовлен и могу оказать достойное сопротивление, поэтому наша консультация проходит не слишком гладко.
Ночью я сажусь у подъезда с гитарой и смотрю в чернильно-черное небо, но струна рвется, и мне ничем ее заменить, поэтому моя одинокая вечеринка очень быстро подходит к концу.
Том заглядывает мне в самую душу. Меня должны выпустить в следующей неделе, но он не просто записывает меня на тупые консультации с психологом, он еще и сам меняет тактику, становится агрессивным. Сегодня он смотрит мне в глаза и холодно приказывает:
- Не ври себе, Марк.
- Что? - Его реплика просто сбивает меня с ног, и я снова вспоминаю Большую Ложь, готов прибегнуть к ней, как только он еще немного нажмет.
- Поработай со мной.
- Что ты имеешь в виду?
- Ты же умный парень. Но не настолько умный. Для такого опытного и начитанного человека ты слишком долго не можешь понять, почему сделал с собой такую страшную вещь.
- Думаешь? - вызываю его на бой я, хотя и знаю, что мудак прав.
- Ты не знаешь, почему стал наркоманом, и это выбивает землю у тебя из-под ног. Это незнание порочит твое интеллектуальное достоинство и уважение к себе. Он будто под дых мне заехал. Потому что это опять правда. Я был озадачен, но более того, немного шокирован тем, как он резко повернул к этому более конфронтационному подходу, так и тем, что он сказал.
СУКА.
Я потрясен, а я едва слышу собственный ответ из-за громкого стука крови в моем мозгу, мне остается только одно - прибегнуть к пустословию. Несу что-то типа:
- Не могу понять этого ебаного мира. Мне плохо здесь, в этой дыре, которую мы сами создали и которой нам уже никогда не выбраться. Вот что порочит меня. Я просто не хочу вмешиваться в мирские дела, хочу «выбыть», если тебе нравится этот ебаный хипповский термин!
Получилось даже эмоциональнее, чем я планировал.
- Это ненормально для такого молодого парня, - отвечает Том. - Ты просто в депрессии. Почему ты в депрессии, Марк?
Черт, ничего не могу придумать.
- Из-за этого мира, - отвечаю я.
- Нет, дело не в мире, - многозначительно качает головой он. - Да, нам не очень легко живется, но такие люди, как ты, могут сделать наш мир лучше. Кроме того, ты достаточно умен для того, чтобы преодолеть любое давление общества. Так в чем дело?
- Мне хорошо под героином, - сообщаю я, приводя следующее положение Большой лжи. –а я люблю, когда мне хорошо.
- Ты сейчас дорос до того возраста, когда все понимают, что этот мир - хуйня и его уже не изменить. Так учись жить с этим. Повзрослей уже, - настаивает он с каким-то новым холодным, стальным взглядом. – Дай себе справиться. Что скажешь?
- Это скажу, - закатываю рукава я и показываю ему огромный рубец на сгибе локтя.
Большая Ложь.
Мы все играли в одну и ту же ебаную игру под названием «реабилитация». Мы все должны мириться с мифом, согласно которому мы все хотим прекратить употреблять героин.
Но мало кому из нас (если вообще такие были) не похуй на эту ересь. Мы хотели только очиститься, чтобы вернуться к наркотикам, но употреблять теперь меньшем, умеренном количестве. Господь с вами, кто здесь хотел забыть о героине?! Мы хотели только получить новое право на существование в те тяжелые времена, когда нет денег или наркоты. Успех этой игре основывался на нашей способности прожить без героина и их способности верить в миф, что все мы хотим избавиться от зависимости и окунуться в новую жизнь, свободную от наркотиков.
ЭТО И ТОЛЬКО ЭТО.
Разве что Сикер хотел несколько другое - найти себе тихое место на Тенерифе, чтобы холодная зима не беспокоила металл в его теле.
Пишу о том приключении в Йоркшире вместе с отцом. Эти страницы - мое убежище, без них моя жизнь становится невыносимой. Ради эксперимента я пробую излагать свои свободные мысли в виде романа, записывая все события, которые каким-то образом повлияли на меня.
Даже невероятная жесткость этого старого неубиваемого дивана не может помешать моему телу расслабиться и погрузиться в воспоминания. Она напоминает мне об университетском общежитии в Абердине; о том, как я лежал в темноте, нежась в возвышенной свободе от страха, который заполнял мою грудь, в то время как скользкий комок мокроты внутри все рос. Что бы я не слышал за окном - скрип автомобилей, что ездили туда-сюда по узким улицам, и свет от их фар, который иногда заглядывал в эту старую затхлую комнату; пьяниц, которые бросали вызов всему миру орущих свои серенады; душераздирающие крики котов, которые прибегали к своим мучительным развлечениям, - я верил, что все равно не услышу этих звуков.
Ни кашля.
Ни крика.
