Этот мудила начинает рассказывать мне все, что случилось, пока меня не было, и я даже стараюсь слушать его, но думаю исключительно о маме с папой, которые приедут завтра и заберут меня из этого кошмара. Потом к нам заходит Лен, и у Майки из груди вырывается тяжелый стон, после чего я отвешиваю ему пинка в рамках программы физической реабилитации, и мудака отводят в его комнату, где его ждут долгие, очень долгие дни детоксикации.
Но мысленно я уже был далеко отсюда, поэтому начал собирать манатки заранее. В последний день я кладу в свою сумку дневник и журнал. Они стали мне хорошими друзьями, но сомневаюсь, что я когда-нибудь еще вернусь к ним.
Можно понять собственную жизнь задним числом, но жить надо только настоящим.
Я прощаюсь с Одри, которой остался еще одна неделя, говорю ей, что ее стратегическое решение посылать всех на хуй и скрываться от наставников – самое правильное из всех, которые я видел. Мы целомудренно целуемся, обнимаемся и обмениваемся номерами, и вот я уже шагаю в кабинет, где меня должны «выписать».
Правду говорят: никогда, никогда не подслушивай, ведь можешь услышать что-то такое, чего не хочешь знать. Я собрал вещи и сел в холле, ожидая маму с папой, но вспомнил, что надо еще занести Карла Роджерса Тому. Двери его кабинета были открыты, и я услышал оттуда голос Амелии, она как раз говорила что-то о Кайфоломе. То есть она не упоминала его имени, но я сразу понял, о ком идет речь:
- ... постоянно манипулирует. Думаю, он бы создал себе собственную религию.
Я затаился под дверью, этот разговор притягивал меня, как огонь - бабочек.
Вдруг слышу, как ее тон меняется.- Но чего мы о Саймоне, сегодня от нас уезжает Марк.
Здесь я совсем замираю на месте.
- В перспективе я за него спокоен, - говорит своим пронзительным голосом Том. - Если он доживет лет так до двадцати шести - двадцати семи, это его тяготение к смерти исчезнет, он оставит свой экзистенциальный бред, с ним все будет в порядке. Если у него не будет передоза и он будет держаться как можно дальше от ВИЧ-инфицированных, просто перерастет эту привычку к героину. Он слишком образованный и глубокий человек; очень скоро ему надоест водиться с этими неудачниками.
Я не выдерживаю и захожу в комнату, дверь скрипят от каждого моего шага.
- Марк ...
Тощая (вот уж точное имя!) сразу стыдливо краснеет. Том старается сохранять спокойствие, но я вижу, как его зрачки расширяются. Оба искренне стесняются. О, я не просто поймал их с поличным, когда они обсуждали меня, я услышал из уст запрещенное слово «привычка» и это непрофессиональное и позорное «неудачник»! В любом случае, я наслаждаюсь моментом и протягиваю «Как стать человеком» Тому.
- Интересная книга. Тебе бы тоже не помешало почитать.
Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и иду в комнату отдыха, где устраиваю поверхностную сцену прощания со всеми этими мудаками, которых никогда больше не увижу. Из всех них для меня имеет значение только Одри, ей я говорю искреннее адью. Том остался в кабинете, видимо, ему слишком стыдно предстать сейчас на глаза недавнем своему пациенту.
Я выношу сумку на улицу, где жду мама и папа. Ванильно-молочные облака проплывают голубым небом, изредка закрывая собой яркое солнышко.
Сходи за моей спиной поскрипывают, и вот я вижу, как ко мне украдкой направляется Том, все так обеспокоен и расстроен. Видимо, хочет поцеловать и обнять меня на прощание: - Марк, слушай, извини меня ...
Он может взять все свои елейные заурядности и неискренние объятия и засунуть их в своей обманчивую вероломную задницу.
- Тебе никогда не понять моего гнева. Никогда, - отвечаю ему я, вспоминая почему-то Оргрейв и Бэгби. - Да, я нанес себе вред, едва не уничтожил себя, но я никогда не оскорблял тех, кто на это не заслуживал. И поэтому таких, как ты, мне никогда не понять - на вашей же стороне закон.
Я задыхаюсь от желчи, которая подходит к моему горлу, но продолжаю:
- Если бы я знал с самого начала, какая ты дрянь, то никогда бы не позволил тебе помогать мне разобраться со своей жизнью!
Здесь я слышу знакомый рокот мотора - и лица мамы и папы, такие радостные и сияющие, сводят на нет все мои слова. Всю ту боль, которую я им причинил, разрушают все мои пустые аргументы, все мое достоинство и уверенность в себе, уничтожают все мое мнимое благородство до конца. Но хуй с ними. Я отворачиваюсь от Тома и ебаного центра реабилитации и иду в сторону машины.
- Пусть тебе везет, Марк, - говорит Том. - Действительно, желаю тебе счастья.
Я злюсь на себя, но еще больше - на этого мудака. Ебаный лжец, коварный бюрократ.- Мы оба знаем, что ты сейчас пиздишь. Если бы ты хоть иногда думал о нас, все было бы иначе, - говорю я, пока отец выходит из машины. - А если хочешь сделать что-то полезное, лучше иди и присмотри за малым Вентерзом.
Я раздраженно выдыхаю, у меня больше нет сил говорить. Отец сердится, ему не нравится эта сцена, но он очень рад видеть меня, так же, как я рад видеть их, и вот наконец я забираюсь на заднее сиденье.
