Однако Анна Иоанновна властным взглядом остановила своего тайного фаворита, после чего твердо произнесла:
– Вы ошибаетесь: с вами я не говорила там, граф!
Злобный, сардонический хохот Морица прокатился под мрачными сводами тронного зала замка Кетлеров.
– Как? Вы станете это отрицать, ваша светлость? – нахально взглянув в лицо русской царевны, воскликнул иностранный «прынц».
– Стану. Безусловно.
– А-а! – весь дрожа от бешенства, продолжал Мориц. – Так, так!.. Вы правы: вы говорили не со мной, а с каким-то таинственным доктором? Ха-ха-ха!
– Вы и тут ошибаетесь, ваше сиятельство, я говорила не с доктором, а…
Анна Иоанновна приподнялась и выпрямилась во весь рост. Та царственная осанка, которой впоследствии любовались в ней чужеземцы, сказалась и теперь.
Жуткое молчание, точно грозный предвестник бури, готовой налететь, воцарилось в зале. И только свечи бесстрастно горели в своих диковинных, чудных люстрах. И этот трепетный, красновато-желтоватый свет накладывал какие-то таинственные блики на лица присутствующих.
Наконец Анна Иоанновна громко, резко бросила прямо в лицо своему «жениху»:
– Я говорила тогда не с доктором, а с лукавым искателем приключений, скрывшим от меня свое истинное происхождение![7]
Мориц отшатнулся.
– Что?! – воскликнул он, бросаясь к ступеням герцогского трона с рукой на эфесе шпаги.
– Осторожнее! – крикнул Бирон, тоже хватаясь за шпагу. – Не всякий может подходить столь близко к священным ступеням трона, хотя бы и не королевского. Назад!
– Встаньте на ваше место, обер-камер-юнкер! – крикнула на Бирона Анна Иоанновна и обратилась снова к Морицу: – Да, ваше сиятельство, там, у себя в будуаре, я полагала, что говорю с человеком, чье происхождение безупречно. Там русская царевна и герцогиня видела в своем госте принца чистой крови, с которым она может связать себя узами брака. Но вот сегодня я узнала, что не имею права вступить с этим человеком в брак потому, что он, этот брак, может покрыть несмываемым бесчестием и меня, и все российское государство.
Мориц зашатался на месте.
– Кто, кто осмелился сказать это и почему? – хрипло вырвалось у него.
– Вы любопытствуете узнать: кто? Извольте, я скажу: его светлость князь Меншиков. А почему… вам и это угодно слышать?
Мориц стоял как окаменелый.
– Потому что этот человек… что вы, ваше сиятельство, изволите быть рождены от незаконной матери, от метрессы вашего отца, – продолжала герцогиня, причем спустилась со ступеней «трона». – Вы обманули меня, Мориц, скрыв тайну вашего происхождения… и поэтому я… я возвращаю вам данную мною клятву быть вашей супругой. Советую вам в дальнейших поисках знатных невест быть более откровенным с ними. Прощайте!
И, гордо кивнув головой вконец ошеломленному претенденту на курляндский престол и на свою руку, Анна Иоанновна, сопровождаемая смертельно бледной гофмейстериной, баронессой фон Клюгенау, величественно вышла из зала.
Секунда, другая… Мориц провел дрожащей рукой по пылающей голове и тихо-тихо, колеблющейся походкой, пошел к выходу.
Бирон торжествующе глядел ему вслед.
Свидание Бестужева с Меншиковым состоялось в час ночи в Риге, в тот же самый день, в который у светлейшего была и Анна.
Тут же присутствовал и князь Василий Лукич Долгорукий.
– Вы что же это, любезнейший Петр Михайлович, изволили заварить в Митаве? – резко напустился на резидента всесильный вельможа. – Как вы могли допустить избрание Морица герцогом, раз вам было ведомо, что это неугодно государыне и вредно русским интересам?
Бестужев не растерялся. Старый дипломат проснулся в нем.
– Ваша светлость, вам должно быть известно, что я не имею права руководить волей и желанием сейма, – спокойно ответил он.
– Сейм! Что вы мне толкуете об этих пустоголовых баранах! Выбирают не они, а те, кто ими руководит… – гневно продолжал Меншиков. – А ваше дело, как дипломата, заключалось в том, чтобы склонить и маршала и канцлера в нашу пользу.
Бестужев повернулся к Долгорукому:
– Благоволите, ваше сиятельство, передать его светлости суть вашей сегодняшней беседы с депутатами.
Долгорукий обратился к светлейшему:
– Ваша светлость! В силу данной мне инструкции, я представлял ваше имя и имя герцога Голштейнского, а о гессен-гамбургских князьях еще не упоминал. Когда я беседовал сегодня с курляндцами, они мне прямо заявили, что ни вас, ни герцога Голштейнского избрать они не могли по нескольким причинам. Во-первых, вы – неведомый для них кандидат, а герцог слишком еще молод, ему всего тринадцать лет. Во-вторых, – и это главное – об имени вашей светлости по киршпилям нигде упомянуто не было. Стояло только одно имя Морица, – вот почему они его и выбрали. Теперь депутаты изменять свой выбор не намерены. Они считают, что поступили весьма благоразумно, избрав Морица, так как в противном случае Речь Посполитая разделила бы Курляндию на воеводства. Я, ваша светлость, объявил им, что если они не учинят новых выборов и не отвергнут Морица, то с ними будет поступлено иным образом, весьма для них суровым.
