– И, клянусь, я поступлю так!! – бешено вырвалось у одураченного Меншикова. Жилы напряглись на его лбу и висках, лицо побагровело. Он затопал ногами. – Да, да! Я, я, Меншиков, смирю эту курляндскую сволочь.
И глубокой ночью он вступил с большим отрядом в Митаву, окруженный конвоем.
Это курьезное вступление походило на нашествие какого-нибудь хищного и алчного завоевателя на мирный, отнюдь не воинственный городок.
Митава, жившая все это время чутко-напряженной, нервной жизнью, проснулась от топота и грохота входивших «войск».
– Что это такое? Was ist das? Diese Soldaten… Aber was soil das bedeuten?[8] – в недоумении и испуге высовывались из готических окон буколических домов головы достопочтенных бюргеров, в ночных колпаках, и бюргерш, в спальных чепцах.
А «светлейший» Данилыч, по-видимому, не на шутку мнил себя ликующим триумфатором, Ганнибалом, Юлием Цезарем.
– Я покажу вам, как не повиноваться российской державе, раз я, Меншиков, желаю быть вашим герцогом! – шептал он, упоенный своей властью.
Утром к нему явился Мориц Саксонский.
Меншиков принял его надменно, почти грубо. Этот «пирожник» совсем закусил удила и плохо отдавал себе отчет в том, что делает.
Мориц, после нанесенного ему герцогиней оскорбления, был тоже взвинчен до последней степени.
Эта встреча двух соперников по претендентству на курляндскую корону не предвещала ничего доброго.
– Узнав, что вы избраны герцогом, ваше сиятельство, я нарочно прибыл в Митаву, чтобы опротестовать такое избрание сейма, – начал Меншиков.
Мориц, выпрямившись, воскликнул:
– Вот как?
– Да, это – воля и желание государыни императрицы.
– Теперь – увы! – это поздно, ваша светлость! Вы опоздали: сейм кончился, чины разъехались. Сейм выбрал меня, и никого иного теперь выбрать он не может, – насмешливо проговорил Мориц.
– Это мы увидим! – гневно воскликнул Меншиков. – Герцогом Курляндским желаю быть я!
– Ну, одного вашего желания еще недостаточно, чтобы так и случилось, – звонко расхохотался Мориц. Злоба к человеку, который так оскорбил его перед Анной Иоанновной и так опозорил его, заклокотала в побочном сыне короля Августа, и он резко продолжал: – Я явился к вам, милостивый государь, только как к представителю ее величества государыни императрицы, с целью оповестить вас о моем избрании, дабы это, через вас также, стало ведомо ее величеству. Избавьте же меня от удовольствия слушать ваши гневные, смешные запугивания! Потрудитесь не забывать, что вы говорите с сыном короля и избранным герцогом Курляндским.
Голова Морица гордо откинулась назад, в глазах засветилось глубокое презрение к стоявшему перед ним худородному выскочке.
Меншиков побагровел от бешенства.
– Я… я не знаю… официального сына короля Августа Второго; я знаю только графа Морица Саксонского, вступать с которым в брак я вчера именем императрицы запретил ее высочеству и светлости Анне Ивановне, – хрипло произнес он. – Кха, кха! И понимаете… понимаете, вы никогда не получите руки ее высочества!
Мориц презрительно усмехнулся:
– Вы, по-видимому, любезнейший, полагали удивить, поразить меня этим сообщением? Но вы жестоко ошиблись: я сам раздумал брать себе в супруги особу, забавляющуюся во вдовстве с полутайными, полуявными фаворитами. И если я вчера не бросил этого в лицо «русской царевне», то единственно потому, что воспитал в себе слишком рыцарский взгляд на женщину, тот взгляд, о котором вы, конечно, вследствие вашего низкого происхождения не имеете и представления. А вот за те фразы, которые вы изволили произнести о моем царственном, – Мориц ударил себя в грудь, – происхождении, я от вас потребую сатисфакции.
– Что?! – вскочил Меншиков. – Вы мне грозите? – Он распахнул окно, ведущее во двор. – Вы видите этих солдат, мой конвой, отряды войск?
– Вижу.
– Так я… так я сию же минуту велю схватить вас, как дерзкого безумца-авантюриста! – крикнул светлейший.
Мориц огляделся.
Они были одни.
Он высоко взмахнул правой рукой и нанес удар по лицу Меншикова.
– Вот как принц крови отвечает на дерзости таких хамов-выскочек, как ты! – крикнул он.
Меншиков пошатнулся и совсем растерялся.
Прежде чем он опомнился, Мориц уже вышел и в дверях бросил ему:
– А секундантов своих я вам пришлю!
Нетрудно вообразить, что происходило со «светлейшим». Когда к нему по его зову явились маршал и канцлер Кейзерлинг, он в припадке неукротимого бешенства перешел все границы благопристойности.
Он брызгал слюной и, ударяя себя по Андреевской ленте, кричал, как одержимый:
– Не допущу! К черту этого Морица! Я вас заставлю отменить выборы! Я… я вас в Сибирь сошлю!
– Ваша светлость!.. – удерживала Меншикова его свита.
Но он, ругаясь скверными словами, входил все в большее и большее возбуждение:
– Я введу в Митаву двадцать тысяч войск! Я… я разрушу весь этот проклятый город!
Под вечер от Морица был прислан торжественный вызов на дуэль.
Разъяренный Меншиков вместо ответа послал отряд схватить этого «авантюриста». Но это безумное в чисто политическом отношении приказание не увенчалось успехом. Мориц скрылся.
