Сталин медленно положил трубку, встал и прошелся по кабинету, подошел к окну, занавешенному толстым темным плюшем. Кажется, что вот он отдернет занавес и в окно хлынет солнечный свет. Это обманчивое ощущение. Во-первых, ночь. Во-вторых, помещение для встреч в узком кругу находится на самом нижнем этаже Ставки в Кунцево. Сверху всего несколько деревянных строений, окрашенных в зеленый цвет, и, если бы не высокий забор с колючей проволокой наверху, никто бы и не понял, что тут, в центре Москвы, располагается одна из резиденций Сталина. А уж как глубоко в землю уходят лифты в шахтах, ведущих в секретные помещения, знают всего несколько человек.
– Г
Несколько минут тянутся бесконечно, затем Сталин продолжил.
– Надо. Надо знать, зачем он там и что эти нэмэцкые фрицы затеяли, – сказал он ровным, сухим голосом.
На столе чай, несколько сухарей. Перед Сталиным папка из тонкого картона, на лицевой стороне приклеен листок, на котором мелко написано: «Гесс». Верховный глотнул чаю, посмотрел на папку, но не открыл ее. Поднял трубку.
– Принесите мне все, что есть. Пусть лично мне доложат.
Сделал паузу, отхлебнул несколько глотков чая. – Черчилль. Мне нужен Черчилль.
– Все тут, товарищ Сталин.
В кабинет вошел Поскребышев, оставил дверь открытой, и в нее быстро вошли нарком обороны Тимошенко и начальник первого управления НКВД Павел Фитин.
– Черчилль. Мне нужен Черчилль, – повторил Сталин, не глядя на своих гостей.
– Разрешите, товарищ главнокомандующий? – обратился к нему Фитин. Сталин молча кивнул. – У нас нет пока точной информации о полете Гесса. Отрывочные донесения разведки подтверждают опасения, что Лондон ведет тайные переговоры с Гитлером. Наш источник сообщает, что Гесса могут уничтожить, чтобы не допустить его откровений по вопросу полета в Англию.
– Уничтожить… А что – это хорошая идея, – сказал Сталин, не выходя из-за стола. – Ми знаем, что Черчилль и Гитлер договорились о дружбе против нас. Зачем нам Гесс? Пусть его расстреляют.
Профессор Шранк прочитал протокол вскрытия тела Рудольфа Гесса, тщательно сложил листки в одну аккуратную стопку.
Секционный зал напоминал больше мойку овощей где-нибудь на складе, чем операционный зал морга. Помещение, метров семь на пятнадцать, делилось на две части большим металлическим столом, к которому крепились различные подставки с разложенными на них приспособлениями. Самая большая подставка была заполнена стандартными хирургическими инструментами – ножницами, скальпелями, зажимами. Внимание сына Гесса, который, бледный и потный, вместе с приглашенным нотариусом стоял напротив профессора, привлекла полка с электрической пилой.
– Зачем? – не удержался он от вопроса.
– Не задавайте глупых вопросов, – ответил профессор, – давайте оформим необходимые документы. В зале останутся мой помощник и сестра.
– Профессор, – голос сына Гесса стал глухим, – я буду ждать у вас в кабинете, нотариус оформит все необходимое для нотариального заверения результата. Помните, что врач из британской клиники написал?
– Зачем помнить? Я внимательно прочитал – самоубийство. Он, кстати, очень подробно все описал, но ляпы я все же увидел.
Гесс, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, вышел из зала. Профессор сочувственно посмотрел ему вслед.
– Профессор, почему именно вам предложили сделать экспертизу? – поинтересовался нотариус, который остался в зале.
Нотариус выглядел как манекен из витрины магазина «Все для бизнеса». Ослепительно яркий галстук, завязанный тугим узлом, на фоне темно-синего в мелкую светлую иголку костюма смотрелся как реклама этого же магазина. Двубортный пиджак был застегнут на все пуговицы, брюки с отворотами слегка покрывали темно-коричневые лаковые туфли. В одной руке он держал диктофон, а указательным пальцем другой руки, украшенным массивным перстнем, постоянно поддерживал массивную оправу очков.
Шранк повернул к нему голову.
– Интересно? Отвечу, и мне тоже этот ответ важен. Когда Гесс улетел в Англию, мне было пятнадцать. Однажды, в году, наверное, тридцать девятом или сороковом, мы стояли на торжественном параде гитлерюгенда. Это было в Мюнхене.
Нотариус не удержался от реплики:
– Думал, что вы моложе. Значит, гитлерюгенд…
– Вы на меня так не смотрите, – профессор выпрямил спину и чуть отошел от стола. – Все были молодыми партийцами, и я тоже. И верил Гитлеру. Почему я должен был не верить, если вся страна при «зиг хайль» вытягивала руку вверх? Так вот, на том параде был Гесс. Надо было видеть! Гесс – само воплощение арийца. Высокий, стройный, голубоглазый. Выступал мало и очень скупо. Я стоял в первом ряду, а он и еще несколько человек шли медленно вдоль шеренги. Мне трудно сейчас передать мои чувства тогда, но ощущение гордости от того, что мы с ним вместе, заполняло мои мысли… А потом он улетел. Геббельс заявил о его сумасшествии. Это была моя трагедия.
– И поэтому именно вам предложили экспертизу? – иронично переспросил нотариус.
