Вскоре он начинает понимать, как опасно и бесполезно для души это лекарство. «Одиночество, — пишет он, — весьма опасно для людей, у которых мысль постоянно работает… Когда мы подолгу остаемся одни, мы наполняем пустоту призраками»[394]. От того странного трепета, который он так любил вначале и которого искал, простирая между людьми и собой безлюдье пустыни или беспредельность моря, в конце концов он сам начал страдать. Мало-помалу в том небытии, в которое он себя погружал, возрождается попытка анализа: и так как он далек от света и жизни, то грызущая, неотвязная мысль устремляется на его собственную болезненную чувствительность, на его думы, на его эмоции[395]. Тогда перед невозможностью убежать от себя, как он убежал от людей, перед невозможностью выйти из своей личности, как он ушел из людского общества, он понимает, что есть рокового, непоправимого в том уединении, которое он для себя выбрал. К чему перебирать свою жизнь и углубляться в прошлое? Разве душа художника, живущего среди людей, не обречена без того на горькое одиночество? Разве наблюдения, размышления и анализ не воздвигают между ним и природой толстой стеклянной стены, о которую он в отчаянии бьется? А вся жизнь для того, кто умеет видеть, не представляет ли печального зрелища невоссоединимости существ и предметов? Любовь между влюбленными, любовь плотская, соединяет тела, но не сливает души, и то, что верно относительно любви, верно и относительно всех людских привязанностей: «Все люди проходят через события жизни рядом, и никогда ничто не соединяет воистину двух существ…»[396], несмотря на «бессильное непрестанное стремление с первых дней мира, несмотря на неутомимое стремление людей разорвать цепи, из которых рвется их душа, навсегда заключенная, навсегда одинокая, несмотря на усилия рук, уст, глаз, губ, трепещущего, обнаженного тела, несмотря на все усилия любви, исходящей в поцелуях»[397].
Вдруг среди той тишины, в которой он искал убежища и уединения, Мопассан слышит «внутренний, глубокий и отчаянный призыв»[398]. Это жестокий, знакомый голос, которого он ждал и который приводит его в отчаянье; он пронизывает его «как семя ужаса и безумия, пробуждая тоску, дремлющую постоянно в душе всех людей»… Это — «голос, который неумолчно звучит у нас в душе и который смутно и болезненно, мучительно, неотступно, неумолимо, незабвенно и дико упрекает нас в том, что мы сделали, голос смутных угрызений совести, сожалений о невозвратном, о прожитых днях, о встреченных женщинах, которые, быть может, полюбили бы нас, о напрасных радостях, об умерших надеждах; голос того, что бежит мимо, что обманывает, что исчезает, того, чего мы не достигли, того, чего не достигнем никогда, пронзительный голосок, кричащий нам о крушении жизни, о бесплодности усилий, о бессилии ума и слабости тела»[399].
Символичен этот таинственный голос, который услышал Мопассан однажды ночью на яхте «Бель-Ами», вероятно, под влиянием эфира. Но вместо того, чтобы противиться нервному потрясению, ужасу, объявшему его воображение, он с наслаждением отдается панике чувств и бреду рассудка. Подобно искусственному возбуждению, которого он искал в наркотиках и в ароматах, это чувство ужаса становится необходимым для естественных проявлений его чувствительности. И мы замечаем появление этого второго симптома после стремления к уединению, — любви и культа страха.
Действительно, это один из самых любопытных признаков той нервной болезни, которая мало-помалу его подтачивала. У него проявляется нездоровый вкус ко всему, что потрясает нервы, что возбуждает в нем трепет, туманит мозг и заставляет ускоренно биться сердце, и это пристрастие заметно в его произведениях. Детальные, тщательные описания всех стадий ужаса, воспоминания и личные впечатления о неодолимой боязни чего-либо, самые странные и необъяснимые случаи, душевное крушение, уносящее волю и разум, — все это разновидности и следствия страха, внушившего ему потрясающие страницы[400]. Этот ужас принимает самые разнообразные формы: вначале это первобытное чувство, паника «первых времен мира», возмущение инстинкта против злых сил смерти и тьмы. Сознание бесплодности усилий, бесплодности жизни, которая течет, и смерти, которая ей угрожает — вот тема, не раз вдохновлявшая Мопассана. Едва ли нужно напоминать главу из романа «Милый друг», на которую так часто ссылались, горький монолог поэта Норбера де Варенна в тихую, полную звезд и ароматов ночь. В романах «Сильна как смерть» и «Наше сердце» эта тема раскрывается очень пространно. В рассказах и путевых заметках — та же безутешная тоска человеческого существа, знающего, что ему положен неизбежный предел:
