Напрасно он старается работать — он не может, и мысль о самоубийстве возникает в его мозгу. Между тем, дни бегут, и в июне он в состоянии поехать полечиться в Дивонн. После очень характерного периода оптимизма, он неожиданно приезжает в Шампель и поражает всех окружающих ужасающими приступами безумиями. Однажды вечером, когда он чувствует себя лучше, Мопассан хочет прочесть поэту Доршену начало своего романа «Angélus», который, по его мнению, будет его шедевром. Когда он кончил — он заплакал. «И мы все плакали, — говорит Доршен, — увидев, сколько гения, нежности и жалости оставалось еще в этой душе, которая никогда больше не сможет высказаться…»
В конце сентября он возвращается в Канн, но час окончательного разрушения, предсказанный доктором, пробил. Он бродит, как затравленный зверь, посещает все места, которые объездил и обошел в прежние времена, и подолгу смотрит на них помертвевшим взглядом.
Он сам предсказывает свой близкий конец, и в его последних письмах, усеянных ошибками, пропусками и повторениями, слышится крик ужаса, мольба о помощи утопающего:
…Я
(Из неизданного письма).
После трагических недель, в течение которых он ведет инстинктивную отчаянную борьбу за жизнь, 1 января 1892 года он чувствует себя бесповоротно побежденным, и в минуту последнего просветления, как некогда Жерар де Нерваль, пытается покончить жизнь с собой, но неудачно. С этой минуты ум его, «чуждый страданию», погружается в вечный мрак.
Его привезли в Париж и поместили в лечебницу доктора Мерио. После 18 месяцев машинального существования метеор тихо угас.
Древние моралисты, интересующиеся человечеством более, чем патологией, прокомментировали бы этот конец прекрасной фразой Кюро де ла Шамбра: «Не надо удивляться, если Смерть часто следует за громким успехом, так как благодаря ему исчезает, теряется Надежда, которая есть настоящий Якорь, удерживающий душу, жизнь и годы».
