Ко мне вышел худенький человек с тонким, резко выдающимся вперед носом на нервном лице, в белом кителе и белых, запачканных во время работы брюках.
— Командир миноносца Кукель, — вежливо представился он, взяв под козырек сильно помятой офицерской фуражки.
Вытирая с высокого и выпуклого лба крупные капли пота, Владимир Андреевич, торопясь и волнуясь, рассказал мне о событиях минувшей ночи. Оказалось, что некоторые суда во главе с линейным кораблем «Воля» под вымпелом Тихменева снялись ночью с якорей и отправились сдаваться немцам. Когда эскадра, уходившая в Севастополь, выстроилась на внешнем рейде, на передней мачте «Керчи» взвился сигнал флагами: «Судам, идущим в Севастополь. Позор изменникам России!»
— Нельзя ли нагнать ушедшие корабли и силой вернуть их в Новороссийск? — спросил я Кукеля.
— Теперь уже, к сожалению, поздно, — ответил он, быстро прикинув в уме. — Тихменев раньше придет в Севастополь, чем мы успеем настичь его. К тому же всюду большой некомплект команд.
Владимир Андреевич добавил, что на всех кораблях идет отчаянная борьба между сторонниками и противниками ухода в Севастополь. «Свободная Россия» разводит пары и готовится к съемке с якоря. Она ушла бы раньше, но задержалась из-за недостатка людей. Команда «Керчи» решила во всяком случае не сдавать миноносца и собирается затопить его. Я поощрил это похвальное намерение и обещал Кукелю всемерную поддержку.
Там же на «Керчи» случайно встретил жизнерадостного, с нежным румянцем на щеках Деппиша. Бывший мичман и мой товарищ по гардемаринским классам, он служил на миноносце «Пронзительный».
— Я только что заложил под цилиндры машин хорошие шестифунтовые патроны, — улыбаясь, похвастался Деппиш, обнажая под закрученными кверху небольшими черными усиками ровный ряд молодых и крепких белых зубов.
Деппиш был горячим сторонником потопления.
Еще раз ободрив Кукеля, я вернулся на моторный катер и направился на «Свободную Россию». Одергивая на себе синий морской китель со светлыми пуговицами, взбежал по высокому трапу на палубу линейного корабля. К моему удивлению, на нем не было караула. На просторной палубе толпились оживленные кучки матросов, возбужденно жестикулировавших и с жаром обсуждавших, что делать.
Отдельные матросы в фуражках, с георгиевскими ленточками и в черных коротких бушлатах, надрываясь от тяжести, тащили обеими руками громоздкие узлы и облегченно складывали их около трапа. Они собирались эвакуироваться на берег.
Я попросил вызвать командира корабля. Ко мне подошел бритый моряк со светло-рыжими волосами и обветренным загорелым лицом, в белейшем кителе, белейших брюках и белейших парусиновых туфлях. Поздоровавшись и назвавшись Терентьевым, он пригласил меня в свою каюту.
Мы прошли сквозь толпу матросов и зашагали по деревянному палубному настилу, гладкому и ровному, как теннисная площадка. Антисоветски настроенный инженер-механик Берг, широкоплечий и низенький седой старичок, неразборчиво буркнул мне вслед какое-то крепкое ругательство.
Спустились по бесконечному трапу вниз и очутились в великолепном, отделанном дубом и обставленном комфортабельной мебелью адмиральском салоне. Присели за большой круглый стол возле нарядного лакированного пианино с бронзовыми подсвечниками по краям. Командир корабля внимательно выслушал мое сообщение. Он не возражал против потопления, но жаловался на недостаток людей, и в особенности машинной команды. Я попросил собрать всех матросов. Терентьев нажал кнопку звонка и приказал вестовому сыграть общий сбор.
Я обратился к команде с речью, в которой постарался обрисовать международное положение нашей Советской страны и объяснить всю безвыходность положения Черноморского флота.
— Для того чтобы флот не достался в руки германского империализма и не стал орудием контрреволюции, необходимо сегодня же потопить его.
— А почему нельзя воевать, обладая такими превосходными кораблями и такими дальнобойными орудиями? — перебил меня молодой матрос с лихорадочно горящими глазами.
Подтвердив, что корабли в самом деле великолепны, я разъяснил, что флот не способен оперировать без базы, а единственная база — Новороссийск находится под угрозой со стороны сухопутного фронта. Напомнил, что открытие боевых действий Черноморским флотом означало бы возобновление войны с Германией, а ее войска занимают Нарву и Псков, откуда они могут тотчас же повести наступление на Петроград и даже взять его. Поэтому, не имея возможности воевать и не желая идти в Севастополь с подношением наших кораблей германскому империализму, у нас нет иного почетного выхода, кроме потопления флота.
После меня взял слово Терентьев. Сняв фуражку и машинально разглаживая причесанные на пробор гладкие рыжеватые волосы, он поддерживал мое предложение. Никаких возражений не было. За потопление поднялся лес рук. Команда приняла решение единогласно, многие матросы при этом плакали.
