— Что ты собираешься делать с… А-а-а! — Постепенно я отдираю ноготь, не торопясь, пока он продолжает кричать от ужаса.
— Я заберу у тебя все. Потому что, видишь… — Я выбрасываю ноготь в мусорное ведро, пока Данте удерживает голову мужчины, чтобы он не продолжал раскачивать стул. — Ее здесь нет, и я могу быть настолько плохим, насколько захочу.
В мгновение ока я оказываюсь на нем, бью его по щеке, его рука в моей, и я сдираю все его ногти. Он кричит все громче, его рваные вздохи становятся все тяжелее. Я наслаждаюсь его болью, вспоминая, что он сделал с ней.
— Дубинка? Вот что ты с ней сделал. — Я вырываю еще один ноготь, пока он кричит в агонии. — С моей девочкой! — Я выдергиваю каждый ноготь, пока не закончатся все десять.
Подняв плоскогубцы к его шее, я втыкаю их в его пульс, рывком отодвигаю их, а затем втыкаю в его шею. Кровь хлещет мне на лицо.
— А-а-а! Убей меня.
— Но мне слишком весело. — Я зловеще хихикаю.
Дом протягивает мне бритву со злобным оскалом на лице. Бритва опускается на ухо Сэмми, а я зажимаю ее между пальцами.
— Нет! — Он качает головой. — П-пожалуйста. Ты… ты не можешь.
— Я могу, — говорю я со злостью. — И сделаю это. — Нарезка быстрая, нож слишком острый. И вот я уже держу его ухо в своей руке. Я едва могу разобрать, что он говорит, но хныканье становится все громче.
— Ты можешь дать, но не можешь, блять, взять? — Я ударяю его по носу, из которого вытекает багровая струйка.
Данте смеется позади него.
— Надеюсь, это больно. — Его голос полон мужественного презрения, потому что, когда ты связываешься с одним из нас, ты связываешься со всеми нами.
Дом подходит к черному вещевому мешку на полу и достает один из своих горелок.
— Ты играешь с огнем. Ты обожжешься. — Он протягивает его мне.
Я включаю и выключаю его прямо перед лицом Сэмми. Он едва мог смотреть на меня, его голова повисла, рыдания заглушают мой смех.
— Я буду спать спокойно, зная, что ты мертв. — Горелка оживает в последний раз, а затем опускается на его лицо, обжигая плоть там, где когда-то было его ухо. Моя жестокость не знает границ. Я сжигаю каждый сантиметр его лица. Я даже забираю его чертовы глазные яблоки и его член. За это с него следовало бы живьем содрать кожу, но я уже сделал достаточно.
В конце концов, его крики затихают, пока не затихает и его жизнь. Надеюсь, это принесет ей успокоение.
Лауралин шелестит надо мной, ее глаза открываются, и она улыбается.
