— Ты в порядке, Аида? — тихо спрашивает Джейд, прислонившись к моему боку, пока Киара и Ракель продолжают разговор.
Я поворачиваюсь к ней, к теплу в ее глазах и вздыхаю.
— Я буду. — Мои губы подрагивают в уголках. — На все нужно время.
— Да, нужно, — шепчет она, обхватывая меня руками и притягивая к себе. — Мы просто должны дожить до этого момента.
МАТТЕО
— Черт! — шепчет Данте сзади меня, глядя на картины, которые я создал для нашей семьи.
Я обещал нарисовать каждому из них что-нибудь, и я работал над картинами некоторое время. И сегодня, пока Аида с отцом, я решил показать им, что у меня получилось.
Даже не верится, что у меня не только свой дом, но и мои братья в нем. Я так привык к подвалу, что он стал для меня домом, как бы погано это ни звучало. Но это место, с Аидой, это дом, потому что она здесь, и мы счастливы.
— Он, как чертов Пикассо, чувак, — добавляет Энцо, в его тоне звучит недоумение. — Как и положено, ты хорош, брат. У тебя должна быть своя галерея. Богатые люди сожрут это дерьмо.
Я смотрю на него через плечо, изогнув бровь.
— Нет. — Я пожимаю плечами. — Кому, черт возьми, нужно искусство, написанное никем?
— Каждый человек когда-то был никем. А ты, — он сильно хлопает меня по плечу, — ты далеко не никто. Ты — чертов Кавалери. А наше имя кое-что значит в этом городе.
Я успокаивающе вздохнул.
— Я даже не знаю, как это сделать.
— Ты хочешь этого? — спросил Дом, в его глазах застыла искренность. — Просто скажи, и мы сделаем это.
Я поворачиваюсь лицом к множеству сочетаний цветов, вместе образующих лица моих родителей, моих братьев и меня тоже. На этой фотографии мы в булочной. Это была старая фотография, на которой мы были все вместе.
Смогу ли я действительно иметь свое собственное место? Рисовать, делать наброски, которые хочу, и зарабатывать на этом деньги? Свои собственные деньги?
Может быть. Я точно знаю, что не хочу вести бизнес вместе с братьями. Они это уже знают. Это не для меня. Но Дом все равно настоял на том, чтобы мое имя было включено в совет директоров их сети ночных клубов, но я не принимаю в этом активного участия.
— Так что ты скажешь? — спрашивает Энцо. — Ты хочешь стать каким-нибудь модным художником или как?
Я усмехнулся.
— Да, думаю, хочу. — Я киваю.
— Хорошо. — Дом достает свой телефон и начинает печатать. — Я попрошу своего секретаря поискать возможные места. Дай мне несколько дней.
— Я не тороплюсь. Я научился быть терпеливым.
Я возвращаюсь к своему творчеству, смотрю на все четыре работы — одну для Аиды и меня. Я попросил каждого из братьев просмотреть фотографии, которые мы получили от госпожи Кузамано, и выбрать наиболее понравившуюся, чтобы я мог повторить ее для них.
Найдя эти фотографии, мы получили то, о чем никогда не думали — кусочек прошлого. Что-то, за что мы можем держаться, несмотря на то, что так много было вырвано.
— Невероятно. — Данте практически задыхается, проводя пальцем по маминому лицу. Мы были на карнавале, мой рот был измазан шоколадом. Жаль, что я не запомнил тот день, но я был слишком мал.
— Спасибо, — говорю я ему, а сам перехожу к той картине, что придумал для себя. Она простая. Родители на диване, мы с братьями дурачимся на полу прямо у их ног, никто из нас не смотрит в камеру. Но маме и папе было все равно. Они смотрели друг на друга с такой любовью, что я это чувствовал. И я сразу понял, что хочу, чтобы такая любовь была в моем доме всегда.
АИДА
— Как дела у Маттео? — спрашивает папа, передавая часть картофельного пюре, которое Эмма, его жена, приготовила на ужин. — Почему он не приехал с тобой?
— Он хотел, — я беру блюдо с ростбифом и добавляю его в свою тарелку, — но ему нужно было кое-что сделать со своими братьями.
— Ну, ты обязательно передай этому прекрасному мальчику, что я спрашивал о нем, хорошо? — Отец широко улыбается, когда говорит о моем муже, и у меня замирает сердце от осознания того, что два самых важных человека в моей жизни так хорошо ладят друг с другом.
— Обязательно, папа.
Наконец-то я откусила кусочек от еды.
— Ростбиф замечательный, Эмма. — Я улыбаюсь ей.
— Спасибо. — Ее рот растягивается, а лицо озаряется. Затем ее внимание переключается на Ноя. — Пользуйся салфеткой, а не рукавом, пожалуйста, — тихо ругает она моего сводного брата. Он закатывает глаза, слегка ухмыляясь, а я тихонько смеюсь.
— Я видела это, — поддразнивает нас Эмма, качая головой, ее глаза блестят от радости. Я понимаю, почему мой отец женился на ней. Она добрая, по-настоящему хороший человек. Она приняла меня в свою семью, как будто это было пустяком.
