— И ты и я знаем на собственной шкуре, что наша работа — не хлопоты домохозяйки на кухне. Хотя и там время от времени плита взрывается. По лезвию ходим или по минному полю, как сказал бы мой батя. А эта операция…, - он сделал глубокую затяжку, долго-долго выпускал дым через нос, — в ней столько заинтересованных сторон, замешаны такие интересы…
Он бросил недокуренную сигарету, тщательно втоптал её в землю.
— У меня даже возникает желание вынуть тебя из нее.
— Это невозможно, — спокойно возразил Росс. — Да и с какой стати?
— Я и сам знаю, что невозможно. Мы труса с тобою никогда не праздновали, но сейчас мне страшно.
«Странно, — подумал Росс. — Он будто извиняется за что-то. За что? Никогда его таким не видел».
— А, впрочем, трус в карты не играет, — улыбнулся он и Россу не понравилась эта улыбка — вымученная, фальшивая. — Бог не выдаст, свинья не съест.
«Что-то его мучает, — решил Росс. — Но говорить не хочет или не может. И не скажет. Что ж, плакать не будем. Вольному воля, спасенному рай».
— Вечер перезрел, — сказала мать, обращаясь к гостям, когда закончили трапезничать. — Вы, поди, намаялись за день. Я вам наверху постелила, там у нас две горенки. Вам (обращаясь к Сальме) в той, что слева от лесенки. Там перина пуховая.
— Эх, жаль Вера Ивановна в Москве, — вздохнул, зевая, Павел. — Пацаны, школа. А то бы пульку расписали, хоть бы сочинскую.
Росс вспомнил, как лет десять назад они с Павлом бывало просиживали ночь за преферансом. Славное было время, время самых смелых надежд, азартной, самозабвенной погони за знаниями, открытий и зубрежки. Да, да, изнурительной зубрежки до одури, иначе как можно было изучить за три года в дополнение к английскому ещё два иностранных языка. Иван и Павел были лучшими слушателями Военно-дипломатической академии, «отчаянными друзьями-соперниками», как назвал их однажды заместитель начальника по учебной части генерал Вагранян. Ибо ни один не хотел уступать другому ни в учебе, ни в спорте. И когда получили свои первые назначения — Павел в Дели, Иван — в Вашингтон, ревниво следили за успехами и неудачами друг друга. Правда, была между ними и существенная разница, которая не могла ускользнуть от наметанного взгляда съевших собаку на своем ремесле воспитателей: Иван при утверждении своего «я» думал прежде всего о деле; Павел же, казалось, был весь соткан из безоглядного, оголтелого самолюбия. Потому и погоны у него были уже генеральские, а у Ивана все ещё с двумя просветами. Лишь самые близкие знали, сколько разных чинов с красными лампасами перебывало с «племянницами» на этой славной дачке в Груздево.
Зато и чином и должностью не был обижен Павел. Жена Вера всячески избегала подобных компаний: «Чтобы я улыбалась и обслуживала этих старых кобелей и их грязных потаскух?! Ни в жизнь!» А мать и отец души не чаяли в Павлуше: «Он академик, ему и карты в руки. А нам только в радость гостей сыночка приветить. Мужики-то все гладкие, справные, девки-то в шляпках, грудастенькие, глазастенькие. Рази жалко баньку протопить да стол спроворить!» Вот и теперь они не спрашивали сына, кто приехал да зачем. Пашенькиным друзьям завсегда рады. Тем более, про Ивана он им рассказывал разное и не раз.
Росс и Сальме расположились в той спальне, где постель была без пуховой перины. Спать не хотелось. Сидели впотьмах в самодельных креслах-качалках, говорили вполголоса.
— Скажи честно, Груздев на меня, как в зверинце на мартышку хотел посмотреть? — Сальме смотрела на его профиль, который чернел на фоне белесого окошка. Не зная деталей, она тем не менее была в курсе того, что Груздев какой-то ниточкой привязан к операции. Не со стороны государства или ИНТЕРПОЛ'а. Со стороны Дракона.
— Я не знаю причину его интереса, — ответил Росс. — Однако, о том чтобы я приехал сюда вместе с тобой, он попросил ещё из Лондона. «Видимо, как охотник, жаждущий лицезреть зверя, на которого устраивается гон», подумал он. — В любом случае, ты у меня в долгу.
Он сделал паузу, ожидая её реакцию. Но она молчала и он продолжил: — Я познакомил тебя со своим шефом. А ты прячешь своего напарника от меня, как мать ядовитую жидкость от пятилетнего несмышленыша. Моцарт, так ведь его зовут?
«Ты, Иван, далеко не несмышленыш. А Моцарт — кстати, откуда тебе известно его имя? — тот да, смесь мышьяка, стрихнина и цианистого калия». Вслух сказала:
— Он в бегах. У него в Москве свой интерес. Он промышляет бандитским бизнесом. Я его боюсь. И… и почему ты решил, что он мой напарник? Нет у меня никаких напарников. Путешествую по миру в свое удовольствие — и все.
— И все, — Росс долго раскачивался в кресле, потом встал, подошел вплотную к Сальме. Взял её голову в ладони, заговорил шепотом:
— Надеюсь, нас никто здесь не записывает. Думаю, настало время нам оставить игру в прятки. Мы с тобой вовлечены в смертельную схватку. Может быть, более страшную, чем все, что было у нас до этого. И мы с тобой по разные стороны этой схватки. Вопреки этому, назло этому мы должны держаться плечо к плечу. Иначе…
