– А не лучше ли мне сегодня отправиться спать на корабль? Там осталась моя одежда и пара матросских сундуков, набитых любимыми книгами. Они тяжелые: придется немало потрудиться, чтобы доставить их на берег.
– Ну, об этом можешь не беспокоиться, дон Гай. Я передам капитану Мартинесу, что тебя свалила желтая лихорадка, и поэтому лучше тебе пока пожить у меня. Если он не поверит на слово, я велю Мономассе, моему колдуну, приготовить зелье, которое уложит тебя в постель на целые сутки, а потом все пройдет без следа. Уверяю тебя, что даже главный врач эдинбургской больницы не заподозрил бы обмана…
– В этом нет необходимости, – сказал Гай спокойно, – кубинцы так боятся желтой лихорадки…
Он лгал намеренно, точно зная, что Жоа да Коимбра никогда не бывал на Кубе. На самом деле большинство кубинцев непоколебимо верили, что желтая лихорадка – болезнь новичков, а они к ней невосприимчивы, поскольку давно акклиматизировались. К тому же Мигель Мартинес и не стал бы выяснять, действительно ли он болен, по той простой причине, что капитан «Аэростатико» знал о его намерениях.
Через два часа в дверь постучала Унга Гуллиа. Гай открыл, и она вошла, а вслед за ней – целая процессия дюжих негров, несущих два его огромных сундука и матросский мешок. Гай поблагодарил ее на языке мандинго, а когда она ушла, открыл один из сундуков и вытащил из него книгу, даже не взглянув на заглавие, прошел в другой конец дома и лег на застеленную шкурами леопарда постель, для изготовления которой, как обычно в Африке, послужил речной ил. Кусок дерева с углублением для головы служил подушкой. Она оказалась на удивление удобной.
Гай лежал, перелистывая страницы книги дантовского «Ада», читая лениво, без особого интереса, пока не остановился на песне седьмой из четвертого круга:
Но спустимся в тягчайшие мученья:
Склонились звезды, те, что плыли ввысь,
Когда мы шли; запретны промедленья.[47]
Он долго лежал, перечитывая эти строчки. Затем сел, размышляя: «Да, мои звезды склонились одна за другой – Кэти, и папа, и Пили, – каждая звезда проносится по небу и исчезает в небытие, напоминая о том, что всему есть начало и всему есть конец: детству, вере и даже надежде. И нельзя медлить, надо идти дальше, спускаться глубже…»
Он закрыл книгу с почти благоговейным чувством, но стихи неотвязно преследовали его. Он сердито потряс головой, чтобы избавиться от наваждения. Последняя строчка – явная бессмыслица, пусть она и пережила столетия. Разве есть на свете человек, способный избавиться от самых своих горьких воспоминаний? У него украли Кэти, он видел смерть бесконечно дорогого ему отца, любил и потерял Пили, пережил страшные невзгоды и опасности, плавая на невольничьих судах…
Гай распахнул дверь и вышел под палящее солнце. Толпы чернокожих бежали к площади. Он пошел вслед за ними, прокладывая дорогу сквозь людскую гущу, пока не оказался в каком-то ярде от двух хмурых молодых мускулистых негров, свирепо уставившихся друг на друга. Рядом с ними стоял колдун Мономасса в своей страшной маске из дерева и слоновой кости, украшенной ястребиными перьями; в одной руке он держал плеть из воловьей шкуры, а на серовато-розовой ладони другой руки лежала пара раковин каури. Не проронив ни слова, он швырнул их в воздух, посмотрел, как они упали, а затем, что-то злобно и неразборчиво прокричав, вручил свою ужасную плеть одному из юношей.
Другой стоически сложил руки, подставив спину под удары. Толпа расступилась, освобождая место его противнику. Тот размахнулся, и плеть со свистом опустилась на спину врага с такой силой, что он упал на колени, по спине потекла кровь – рана была глубокой, как от ножа. Еще один удар. И еще. Пятнадцать ударов – и ни звука, ни содрогания, ни гримасы боли.
Но вот он выпрямился и повернулся лицом к своему мучителю. Тот, тяжело дыша, передал ему плеть и, в свою очередь, принял пятнадцать ударов, превративших его спину в кровавое месиво. Третья серия ударов была еще ужасней: на спинах просто не оставалось живого места. Но бичевание продолжалось, плеть переходила из рук в руки, пока первый негр не упал на землю, и тогда ликующая толпа подняла на плечи победителя, с триумфом пронеся его до самого дома.
– Боже милосердный! – воскликнул Гай, обернувшись к Унге Гуллиа. – Как же, разрази их гром, это называется?
– Поединок, – ответила Унга. – Молодой господин знает поединок? У белых людей он тоже бывает. Только они стреляют из ружей. Это плохо: один из них умирает.
– Этот парень тоже умрет, или я ошибаюсь? – спросил Гай.
– Нет. Унга приведет его в порядок. Через пять дней будет лучше, чем прежде.
– Но что они не поделили?
– Билджи, – бесхитростно ответила Унга Гуллиа.
– Билджи! – воскликнул Гай. – Но ведь она – жена монго!
