— Так это даже и неплохо, — Самослав пробарабанил по столу какую-то незатейливую мелодию. — Пусть люди бегут под защиту стен. Прокормим.
— Вы хотите спасти здешних римлян от их же герцога? — изумлению Валерия не было предела. — И будете тратить на это свое собственное зерно?
— Мне лишняя слава не нужна, — покачал головой князь и показал на Валерия. — Ты! Ты будешь тратить это зерно! Римский патриций Луций Валерий Флакк. Потомок консулов и цензоров. Или кто там у тебя предки были.
— И цензоры, и консулы, — подтвердил Валерий. — И даже один корректор Сената был. А уж про квесторов и эдилов я и вовсе не говорю. Их всех даже пересчитать не получится.
— Кто-кто? — заинтересовался Самослав. — Корректор? Но это же правитель мелкой провинции. Корректоры стоят ниже президов, префектов и проконсулов.
— Это сейчас так, — пояснил Валерий. — А раньше было совсем по-другому. Во времена императора Траяна корректоры обладали гигантскими полномочиями. Они проводили расследования в провинциях и даже могли сместить тамошнего проконсула или прокуратора. Они обладали правом на imperium maius, большой империум. Они могли делать все, что, с их точки зрения, было полезно для государства. А это высшая, ничем не ограниченная власть, практически равная власти Цезарей.
— Ой, как интересно… — задумчиво протянул Самослав. — Корректор, говоришь… Большой империум… Запомню, пригодится. Жаль, в Риме Сената больше нет. Ну, так это дело поправимое. Там еще остались целые здания? Если нет, то построим. Или починим. Или заберем у кого-нибудь. Если все получится, как планировали, это станет наименьшей из проблем. Кстати, Волк уже убыл в Константинополь? За ним вроде бы корабль вышел. Убыл? Это хорошо…
Апрель 641 года. Окрестности Белграда.
В этом месте великий князь мост строить не велел, как ни просили его об этом ромейские купцы. Видимо, у него какие-то свои соображения имелись. Тут, в окрестностях Белграда, уже стояло войско, ожидавшее переправки на тот берег. И вроде бы дело нехитрое, каждому воину знакомое, да только рано еще. И река еще холодная, и ночи зябкие до того, что вода в забытом на улице ведре схватывалась ледяной коркой. Не след в поход выступать, пока подтягиваются к городу турмы мораванской конницы и эскадроны кирасир. Неспешно идут аварские ханы, кочуя вместе с табунами коней, что на войне служили и боевой силой, и едой. Тут стоят тагмы из первого Германского, второго Дакийского и третьего Иллирийского. По семь штук из каждого легиона. Четвертый Арабский службу нес в Египте, и тащить его сюда стало бы полнейшим безумием. А маршал Деметрий, разодетый в немыслимо роскошный форменный плащ, совершенно точно дураком не был. Он был человеком, который слепо выполнял волю своего государя, в правоту которого верил больше, чем в… На этом месте он всегда смущенно замолкал. Не может христианин таких слов произносить. Великий грех это.
Тут, на южном берегу Дуная, начиналась Via Militariа, старая римская дорога, соединяющая разрушенный дотла Сингидунум и Константинополь. Сингидунум — вот он, на том берегу. До него рукой подать. Его с любой башни Белградского детинца видать во всех подробностях. Все еще крепкие стены давно уже заросли деревьями, которые пустили корни прямо в кирпичной кладке, разрывая ее в куски. Черный зев ворот был раскрыт в бессильном крике мертвеца, коим и стал этот город, брошенный своими хозяевами. Словен, которые пасли стада коз на его развалинах и вытаскивали последние бронзовые скобы из стен его театров и терм, настоящими хозяевами город не считал. Римский Сингидунум давно умер, а они, словно падальщики, терзали его труп.
А вот Белград был живым, как был живым левый берег великой реки, густо заселенный словенским народом. Весь строилась и росла, а лет через пять-десять выбрасывала из себя еще одну весь, отселяя подросших парней и девок. Сотни таких весей появилось попечением здешнего жупана Ступки. Тут давно уже никто не спрашивал, какого ты племени и рода. Слишком уж много село на эту землю разных словен. И пришедших с севера, и приведенных на аркане из Греции. Встречались тут и невольные переселенцы из ляшских земель, так и не нашедшие в себе сил сбежать. Да и незачем отсюда бежать. Жизнь тут оказалась не то чтобы очень легкой, но вполне понятной и безопасной. И даже обры, что кочевали неподалеку или шли в охране с караванами купцов, уже не вызывали того дикого, лишающего разума желания зарыться в землю и замереть. Обры понемногу тоже становились своими, особенно когда старосты из тех, что поумнее, стали брать в аренду жирную степную землю, отдавая ханам треть урожая. Раньше о таком и подумать было нельзя.
