Гимн Лейбовицу полностью

Когда нервы не выдержали, он взял бинокль, книгу и четки и отправился в одну из древних башен, толстые каменные стены которой заглушали почти весь шум. Книга представляла собой тонкий томик стихов. По легенде, их сочинил некий святой, которого, однако, канонизировали только в сказках и преданиях Равнин, но никак не решением Святого престола. Действительно, ни у кого не было доказательств того, что Святой Поэт с Чудотворным Глазом жил на самом деле. Предпосылкой для создания легенды, вероятно, стала история о том, как некий блестящий физик-теоретик (Зерки запамятовал, то ли Эссер Шон, то ли Фардентрот) подарил стеклянный глаз своему покровителю, одному из первых Ханнеганов. Физик сказал монарху, что глаз принадлежал поэту, который погиб за веру. Он не уточнил, за какую именно веру умер поэт – за веру святого Петра или за ересь тексарканцев, – но Ханнеган, похоже, высоко ценил подарок, поскольку приказал установить его на ладони небольшой золотой руки, которую монархи династии Харков-Ханнеганов носили по торжественным случаям. Этот глаз называли Orbis judicans Conscientias или the Oculus Poetae Judicis[120], и немногочисленные выжившие приверженцы тексарканской ереси до сих пор поклонялись ему как священной Реликвии. Несколько лет назад кто-то выдвинул довольно глупую гипотезу: мол, Святой Поэт был не кем иным, как «грязным рифмоплетом», который один раз упоминается в дневниках преподобного аббата Джерома. Однако единственным «доказательством» этого предположения служил тот факт, что Фардентрот – или Эссер Шон? – посетил аббатство в эпоху правления преподобного Джерома примерно в то же время, когда аббат написал в дневнике про «грязного рифмоплета». Зерки предполагал, что стихи сочинил один из светских ученых, в тот период прибывших в аббатство для изучения Реликвий, и что один из них и был «грязным рифмоплетом» и мифическим Святым Поэтом. Анонимные стихи были слишком уж смелыми для монаха аббатства.

Книга представляла собой сатирический стихотворный диалог двух агностиков, которые пытались с помощью логических рассуждений доказать, что существование Бога нельзя доказать с помощью логических рассуждений. Им удалось только продемонстрировать, что о математическом пределе бесконечной последовательности «сомнения в уверенности, с которой нечто подвергается сомнению, известно, что про него ничего не может быть известно, если “нечто, подвергающееся сомнению” является предваряющим предположением “непознаваемости” того, что подвергается сомнению». Они также доказали, что предел этого процесса может быть лишь эквивалентом заявления об абсолютной уверенности, выраженного в виде бесконечного ряда отрицаний уверенности. В тексте содержались следы теологической алгебры святого Лесли, и, хотя это был поэтический диалог двух агностиков, обозначенных как «Поэт» и «Тон», он призрачно намекал на возможность доказать существование Бога с помощью эпистемологического метода. Однако рифмоплет был явно сатириком: и Поэт, и Тон, даже согласившись, что абсолютная уверенность достигнута, не отказались от своих агностических убеждений, а сошлись на выводе: «Non cogitamus, ergo nihil sumus»[121].

Аббат Зерки пытался понять, то ли это высокоинтеллектуальная комедия, то ли язвительная клоунада, но вскоре книга ему наскучила. С башни было видно шоссе, город и столовую гору за ним. Он навел бинокль на гору и какое-то время наблюдал за стоящим над ней радаром, однако там, похоже, ничего необычного не происходило. Зерки посмотрел на лагерь «Зеленой звезды» в парке у шоссе. Парк отгородили канатами. Кто-то ставил палатки, бригады рабочих подключали лагерь к газопроводу и электросети. У входа в парк несколько человек поднимали какой-то знак, но боком к аббату, и он не мог прочитать, что на нем написано. Почему-то эта бурная активность напомнила ему о бродячем «карнавале», прибывшем в город. Еще там был какой-то большой красный двигатель с топкой и чем-то вроде бойлера непонятного назначения. Люди в форме «Зеленой звезды» мастерили что-то вроде маленькой карусели. На обочине стояло не менее дюжины грузовиков с лесоматериалами, палатками и раскладушками. Один, похоже, привез огнеупорный кирпич, а другой был нагружен горшками и соломой.

Горшками?

Аббат внимательно посмотрел на то, что лежало в кузове грузовика, и слегка нахмурился. Грузовик привез урны или вазы, все одинаковые, плотно упакованные и переложенные пучками соломы. Аббат уже видел такое, только не мог вспомнить – где.