— Что вы, Лиза, — Николай был необычайно галантен. — Вам не хватает только практики, недостаток которой искупает природная грация. Я с удовольствие вам помогу в этом деле.
— Вам совсем не жаль своих ног? Я на них столько потопталась, что мне стыдно вспоминать.
— Полноте, Лиза, вы же ничего не весите. Что вы там могли мне оттоптать?
— Это потому что я была не на шпильках.
— Шпильках?
— Это такие очень тонкие и острые каблуки. Как наступишь — сразу дырка. На том, на кого наступили.
— Ужас какой, — улыбнулся Николай. — Тогда хорошо, что вы были не на шпильках. Иначе это можно было бы посчитать подрывом боеспособности русской армии.
Расставаться не хотелось ни мне, ни ему, но затягивать прощание не стоило. В дом к Владимиру Викентьевичу я его не могла пригласить, а на улице стоять было неразумно: мало ли кто нас увидит и посчитает, что я опять нарушаю правила гимназии. Кстати, их стоило бы прочитать, чтобы вновь не попасть в такую глупую ситуацию, как с синематографом.
Поднялась я к себе в комнату. Там было душно и темно. Я чуть приоткрыла окно, чтобы проветрить, но не впустить осенний холод, и задумалась, не попытаться ли всё-таки вскрыть шкаф Владимира Викентьевича. Возможно, с моей стороны это была чёрная неблагодарность по отношению к приютившему меня человеку, но мне ужасно не нравилось происходящее вокруг, я чувствовала себя совершенно беззащитной. Кроме того, мне казалось, что Юрий прав и целитель многого не договаривает.
Решиться на что-нибудь я так и не успела, потому что Владимир Викентьевич вернулся домой. А поскольку горничная меня сразу пригласила спуститься в гостиную, то я обнаружила, что целитель вернулся не один. Наверное, взял работу на дом. Правда, пациент не очень в этом нуждался: Юрий выглядел столь же безукоризненно, как при нашей первой встрече, и его внешний вид ничем не напоминал о недавней трёпке рыси хомяком, о чем я подумала с удовлетворением. Разумеется, о трёпке, а не о том, что потрёпанный Юрий уже перестал казаться таковым.
— Лизанька, как же я рад тебя видеть! — жизнерадостно заявил Рысьин. — Владимир Викентьевич, вы не оставите нас наедине?
— Юрий, нам с вами не о чем разговаривать ни наедине, ни в присутствии свидетелей, — раздосадованно бросила я. — И вообще, для вас я — Елизавета Дмитриевна. И вам неплохо было бы представиться мне полностью. Сделать скидку на то, что я вас забыла. Впрочем, не настаиваю. Вспоминать вас нет ни малейшего желания, и я буду полностью удовлетворена, если вы больше никогда не появитесь на моём пути.
— Лизанька, ты так ко мне жестока.
Он встал в позу, долженствующую выражать живейшее страдание: одна рука приложена к груди, вторая — протянута ко мне. Хоть сейчас картину с него пиши. Я бы залюбовалась, будь на его месте кто-нибудь другой. Актёр, например, в соответствующей театральной постановке.
— Юрий, у меня создалось впечатление, что кто-то из нас перечитал дамских романов, и этот кто-то — не я.
— Пожалуй, я вас всё-таки ненадолго оставлю, — кашлянул Владимир Викентьевич, явно скрывая рвущийся смешок. — Но учтите, Юрий Александрович, если мнение Елизаветы Дмитриевны после разговора с вами не переменится, больше я вас в свой дом не приглашу. Елизавета Дмитриевна, прошу вас уделить этому господину пять минут.
Я обрёченно села в кресло, уверенная, что Юрий в пять минут не уложится.
— Лизанька, почему ты так ко мне жестока? — сразу начал он оправдывать мои ожидания. — И это после того, что между нами было?
— Юрий Александрович, почему вы так ко мне жестоки? — в тон ему ответила я. — И это после того, как я несколько раз вам уже сказала, что я вас не помню. А у вас нет ни малейших доказательств тому, что нас вообще что-то связывало.
— Почему же. — Он довольно улыбнулся и вытащил из внутреннего кармана кителя тонкую пачку писем, перевязанную атласной розовой ленточкой. Ленточка была мятой и не первой свежести, что косвенно намекало: наша переписка имеет долгую историю. — У меня остались ваши письма, Лизанька. Прекрасные письма, полные любви, отражающей вашу душу.
Я резко протянула руку и выдернула пачку, на что Юрий точно не рассчитывал, и пока он не опомнился, торопливо сказала:
— С вашей стороны, Юрий Александрович, так благородно вернуть мне письма. В самом деле, если уж начинать отношения с чистого листа, то он должен быть именно чистый.
— Но я не могу вам их вернуть, — всполошился он. — Это всё, что осталось у меня на память от той Лизы, которой вы были до трагического происшествия. Нежной, любящей, жертвенной.
Он протянул руку, явно собираясь забрать письма, но я не находила в себе ни нежности, ни любви, ни, тем более, жертвенности по отношению к этому типу, поэтому возвращать ничего не стала, лишь вытащила из-под сплющенного бантика картонный прямоугольник с надписью: «Лизанька Седых» и торжественно вручила её Юрию.