Грызельда вплыла в класс как манекен, перемещаемый неким тайным устройством: плавно, но жёстко зафиксировано относительно внутреннего штыря. Кажется, у неё даже юбки не шевелились. Наши тетради она прижимала к груди, словно великую драгоценность. Одноклассницы, как загипнотизированные, уставились на эту стопку. Мне даже показалось, что некоторые из них начали молиться. На мой взгляд, занятие совершенно непродуктивное. Да, я уже убедилась, что молитва помогает, но молиться нужно было до написания сочинения, а не тогда, когда всё уже написано, проверено и оценено. А ещё лучше — не молиться, а учить язык. Надёжнее уж точно.
Разбор сочинений проходил быстро, и для каждой ученицы находилась пара язвительных фраз. Аничкова не зря переживала: её сочинение Грызельду не устроило совершенно, критике подверглась практически каждая фраза. Так что когда дело дошло до моей тетради, я уже внутренне подготовилась к экзекуции.
— Фройляйн Седых, вам удалось меня удивить. Где вы прятали свои знания все эти годы? Или это была затянувшаяся шутка? Если так, то должна указать, что шутка весьма дурного толка. — Она возмущённо уставилась на меня, ожидая полного и безоговорочного раскаяния. — Имейте в виду, больше я не буду делать снисхождение на вашу природную глупость.
Аничкова насмешливо фыркнула и повернулась ко мне, показывая своё полное согласие со словами учительницы о моей природной тупости. Уж кому-кому, но не ей высказывать подобные претензии к чужим мозгам, поскольку своих нет. Грызельда, наверное, подумала так же, так как постучала указкой. Увы, не по Аничковой, а лишь по её парте, но этого хватило, чтобы одноклассница вытянулась в струнку и подобострастно уставилась на учительницу, более ни на кого не отвлекаясь. Впрочем, ей это не сильно помогло, поскольку сразу после разборов сочинений Грызельда начала вызывать девочек отвечать заданное к предыдущему уроку стихотворение, и вот тут выяснилось, что Аничкова знает его не так хорошо, как должна была. За её мучениями у доски я наблюдала с некоторым злорадством. Желания подсказать не возникало. Да и не только у меня. Похоже, Аничкову в классе не слишком любили. Возможно, её привлекают только те реалисты, которые ухаживают за другими, что и приводит к неприязненным отношениям с одноклассницами?
День получился весьма насыщенным, и я смогла вернуться к выяснению у Оленьки важных вопросов только после занятий. Но этот вопрос точно не терпел отлагательств.
— Оль, а один оборотень может почуять другого?
— Конечно, — уверенно ответила Оленька, — мы же совсем по-другому пахнем.
— Что-то я этого не замечала.
— Потому что ты обычный человек. Мы, оборотни, умеем изменяться не полностью, а изменять одни органы чувств, и тогда и слышим лучше, и запахов чувствуем больше, — пояснила Оленька.
— А внешне это как-то проявляется?
— Нет же, — удивилась она. — Вот смотри сама. — Она чуть дёрнула носом, а затем уставилась на меня с видимым изумлением: — Лиза, но ты же…
— Ш-ш-ш, — похолодела я. — Не вздумай никому ничего говорить.
— Почему? — Оленька от радости чуть не прыгала на стуле, но голос всё-таки понизила: — Это же здорово, что у тебя второй облик прорезался. Ты же теперь не Седых, а Рысьина, получается?
Энтузиазм Оленьки скорее пугал, чем радовал.
— Я — Седых, — с напором сказала я. — И если ты моя подруга, то ты никому не проболтаешься о том, что унюхала.
Теперь у меня и сомнений не было, что Александр Николаевич тоже что-то унюхал, и это меня совсем не радовало. Наверняка он унюхал куда больше, чем Оленька: она-то не в курсе внутриклановых интриг Рысьиных, а вчерашний визитёр не только в курсе, но и активно в них участвует. Как бы меня за компанию не начал вовлекать.
— Я никому, — с готовностью прошептала Оленька, не забывая подозрительно оглядывать класс, в котором на нас уже с интересом посматривали. Аничкова так вообще даже чуть сдвинулась в нашу сторону в надежде узнать, что мы обсуждаем. — Но учти, долго это в тайне не продержится. Вот княгиня разозлится, особенно если твоя рысь лучше её. А она наверняка лучше, да?
Я пожала плечами. Пока я видела только свою рысь и Юрия. Моя была однозначно лучше, а вот что касается княгини, я не была уверена. Может, там такой зверь, что моя рысь перед ним будет котёнком?
— Покажешь? — восторженно зашептала Оленька мне на ухо.
Интересное дело, как своего зверя показать, так она даже не заикнулась, а ведь могла предложить, когда я так опозорилась с просьбой к Николаю.
— Я свою, ты — свою, — внесла я предложение.
Неожиданно Оленька словно потухла и отрицательно закрутила головой. Настолько выразительно закрутила, что я сразу поняла: оленькиного зверя мне не увидеть.
— Нет, я свою точно никому показывать не буду, это ужасно, — шепнула она огорчённо. — И не уговаривай.
Я удивилась. Что ужасного в хомяках? Милые маленькие зверюшки. Они скорее забавные, чем ужасные. Или Оленька сразу же начинает инстинктивно набивать защёчные мешки и расширяется до невозможности? Тогда да, тогда понятно: какой девушке хочется выглядеть толще, чем она есть?