Воспользовавшись оленькиным расстройством, из гимназии я улизнула без неё, очень надеясь встретить за воротами Николая. Но ни его, ни его машины не заметила. Умом я понимала, что после провокационной статьи в газете следует быть осторожней, если не хочу попасть в новую, но всё же разочарование от того, что Хомяков не пришёл, было очень сильным. Настолько сильным, что увидев машину рядом с домом Владимира Викентьевича, я даже не засомневалась, в том, кому она принадлежит, и почти побежала, радуясь, что сейчас увижу Николая. И лишь подойдя совсем близко, поняла, что ошиблась. Машина очень походила на хомяковскую, но это была не она. Да и Николай предпочитал сидеть за рулём сам, а в этой был шофёр. Важный такой шофёр, явно возит кого-то столь же значимого, как Шитов. Коллега приехал для консультации с целителем? Или пациент? Рысьинские-то должны приниматься в лечебнице, но возможно, Владимир Викентьевич подрабатывает на стороне. В обход кассы, так сказать.
В обход кассы он не подрабатывал. И похоже, вообще ничего не делал в обход Рысьиных, поскольку именно княгиня сидела в гостиной, куда меня пригласила горничная сразу, как я вошла в дом. Почему-то я даже не заподозрила подвоха: решила, что приехал всё-таки коллега Звягинцева и будет меня осматривать. Поэтому Рысьина оказалась неожиданностью. Весьма неприятной неожиданностью несмотря на то, что вид у неё был довольно доброжелательный, совсем не такой, как в обе наши встречи в лечебнице.
— Ну, здравствуй, Елизавета Рысьина, — промурлыкала княгиня, больше всего похожая сейчас на кошку, объевшуюся сметаной.
Правда, при этом она держала в руке отнюдь не стакан с молоком, а чашку с чаем. Красивую чашку, тонкого фарфора с росписью в синих тонах. Гжель — услужливо подсказала память. Моя память, не той Лизы, а значит, здесь это могло называться по-другому.
— Я — Елизавета Седых, — отрезала я, развернулась и взялась за ручку двери, чтобы выйти.
Ни к чему мне были беседы с «бабушкой», примерное содержание которых я уже представляла. Но увы: дверь в гостиную была заперта и выйти не получилось. Нет, конечно, я могла бы стучать в двери и вопить, но это выглядело бы недостойно. Я застыла перед створками, размышляя, как лучше поступить. В конце концов, у меня прекрасно получается выжигать препятствия, а в гостиной, кроме княгини, сидит ещё Владимир Викентьевич, у которого уже есть опыт, как справляться с вызванными мной пожарами.
— Елизавета Дмитриевна, пожалуйста, составьте нам компанию, — мягко сказал он. — Чашка вас уже ждёт. Я думаю, не случится ничего страшного, если мы просто поговорим. С моей точки зрения, в этом назрела насущная необходимость.
Я развернулась и пристально поглядела на этих двоих, в чьих планах я уже участвовала, невзирая на своё желание или нежелание. Целитель выглядел смущённым, но лишь слегка. Княгиня же излучала непоколебимую уверенность в собственной правоте.
— Мне кажется, нам с княгиней Рысьиной говорить не о чем.
— Что ты, дорогая, очень даже есть о чём, — доброжелательно улыбнулась Рысьина. — Я понимаю, ты на меня обижена. Но всё, что я делала, было сделано по необходимости. Это часть лечения, которое дало замечательные результаты. — Она отсалютовала чашкой, словно в той было дорогое шампанское, а не обычный чай. — И теперь ты можешь вернуться в клан. Но уже триумфатором, получив способность к обороту и магию в полном объёме.
— Боюсь, к этому ваша методика не имела ни малейшего отношения, — едко ответила я. — Толчком к росту магии послужило нападение на меня и мою маму, а оборот мне дал Велес, которого вызвал Николай Хомяков в их клановом святилище. Подозреваю, что вы, Ваша Светлость, тоже могли это сделать. Но не захотели. Решили выгнать. Так вот теперь я не хочу к вам возвращаться.
— Я же говорил, — чуть слышно сказал Владимир Викентьевич.
Княгиня зло на него шикнула.
— Лиза, я повторяю. Это была необходимость. Суровая необходимость. На самом деле я от тебя никогда не отказывалась.
— Неужели? То-то Александр Николаевич вчера распинался, как вы неправы и что лично он бы такого не допустил.
— Лично Александр Николаевич допустил куда больше, чем я, — усмехнулась Рысьина. — И уж его волнуешь ты меньше всего.
Я решила, что стоять дальше глупо: так я даже себе казалась оправдывающейся перед вышестоящими, чего ни в коей степени нельзя было допускать. Поэтому я села на стул напротив Владимира Викентьевича, налила себе чаю и даже пирог в тарелку положила. Мой любимый — со сливовым вареньем.
— Он меня тоже не волнует, — честно признала я. — Как, впрочем, и его сын, которого вы мне постоянно сватаете.
— До… несчастья с тобой и твоей мамой, он тебе очень нравился, — задумчиво протянула княгиня. — Вот я и решила, что в такой малости могу пойти тебе навстречу.
— Я очень рада, что этого не помню.
Чай был горячий и восхитительно ароматный, пирог тоже выше всяческих похвал, а вот компания — совершенно неподходящей.