Многие уж напились, стоят себе, мирно беседуют, а я хоть и пила, да мало, еще надо про запас. Ну, как всегда, рот под кран; не без того, чтобы подтолкнули, то одна, то другая; я все ничего, будто не замечаю, пью себе. А они стараются, видят, я не плескаюсь, терпеливо страдаю, вот и расхрабрились; уж у меня и за шиворотом вода, и в ушах, и голова мокрая. Постойте ж, голубушки!
Я голову свою отодвинула, да живо так пальцем кран и приткнула – видели, как дворники иногда делают, когда улицы поливают? но только я вместо улицы приятельниц своих окатила. Струя ж… ж… ж… ж… ж… да фонтаном на них. Здорово вышло! Нет, уж тут как хотите, а кроме «здорово» ничего не скажешь. Визг, писк поднялся, бегут, хохочут!
В это время в невинности души «пятушка» какая-то бредет себе, ворон считает и не видит, что тут орошение производится, да прямо-прямо под фонтан! А я пальцем двигаю, струю направляю то кверху, то книзу. За рукавами у меня полно, холодно, весело!.. Но у «пятушек», видно, вкус другой, как завизжит:
– Что это за свинство! Что за сумасшедшая девчонка! Что за уличные манеры! – и поехала-поехала…
Вы думаете, я стояла да слушала? Как бы не так! Давай бог ноги, скорее от нее с дороги. Тут уж и звонок в класс, а я мокрее мокрого. Кое-как оттерлась, живо шмыгнула на скамейку, да и за Любину спину:
– Загороди, ради Бога, Снежина, чтоб «Женюрка» меня не догнала.
А вид у меня, точно я часа два под водосточной трубой простояла, вроде верно Генриха IV. Сижу тише воды ниже травы. Вдруг среди урока кто-то дерг-дерг за ручку! Дверь открывается, Шарлотта Карловна является, руками размахивает, – а руки у нее почти такой же длины, как она сама. Шу-шу-шу, шу-шу-шу, что-то с Евгенией Васильевной. Поговорила-поговорила, попрыгала около ручки и исчезла. Ну, думаю, по мою голову пришли.
Так и вышло. Чуть урок кончился, меня Евгения Васильевна за бока. Оказывается, «пятушка»-то нажаловалась, а Шарлотта Карловна рада стараться и расхорохорилась. Отчитывала меня, отчитывала «Женюрочка», но не очень уж строго, хотя старалась показать, что не дай бог как сердита. Наконец велела идти просить прощения у этой самой нежной девицы – Спешневой. Нечего делать, иду, – и «Женюрка» за мной; я в V класс, а Евгения Васильевна у двери остановилась. Я подхожу и громко так, чтобы она слышала:
– Простите, пожалуйста, я вас нечаянно облила. – А потом потише одной Спешневой: – Но только другой раз я непременно нарочно вас оболью.
Все кругом рассмеялись, даже сама Спешнева. Она уж теперь просохла, и злость с нее вся сошла.
Так дело и кончилось, но «Женюрочка» обещала следующий раз за «такие глупые шалости» из поведения сбавить. Ни-ни, не сбавит, слишком она меня любит; вот, если бы я налгала, намошенничала, тогда другое дело, а за это «ни в жисть», как говорит наша Глаша.
Вечером к нам пришли Боба, Женя, Нина, Наташа и Леонид. Георгиевич с тетей в «тетку» играть. Знаете, новая игра, в нее все теперь играют – мода, даже и я умею. Ну, играли себе, а потом за чаем стали говорить о нашем юбилейном вечере, о стихах… Да разве я помню, об чем шесть человек говорило, да еще таких болтливых человек; знаю только наверно, что о стихах речь шла, в этом-то вся и загвоздка. Женя и обращается к мамочке:
– Наташа, почему ты нам никогда своих произведений не покажешь?
Я обрадовалась:
– А у мамочки, – говорю, – целая толстая синяя тетрадка есть.
– А тебя спрашивают, егоза? – смеется мамуся.
Тут как пристанут все: покажи да покажи.
Нечего делать, принесла мамуся тетрадку, и сама же вслух читать стала. Кое-где сплутовать хотела, пропустить, но не тут-то было, все заставили прочитать.
– Да это грешно, Наташа, под замком держать такие сокровища, надо отдать в печать.
– Мои стихи? В печать? Да вы смеетесь! – говорит мамочка.
Пристают к ней: снеси да снеси в какую-нибудь редакцию.
– Чтобы я, – отнекивается мамуся, – срамиться стала? Ни за что!
– Ну, не хочешь, дай, мы сами снесем, – просят они.
Наконец уломали мамочку.
– Ну, несите, только фамилию свою я зачеркну, не хочу позорить весь наш славный род.
А что, мамусенька? Ведь я говорила, что надо напечатать! По моему и вышло! Все вот говорят «талант». И сказки надо, непременно надо в оперы переделать.
Господи, какая я счастливая, что у меня такая умная мама, и хорошенькая и добрая! Хоть бы мне чу-чу-чуточку быть на нее похожей! Да, какую Леонид Георгиевич странную штуку рассказывал: был у них в министерстве юбилей какого-то господина, так отгадайте, что сослуживцы ему поднесли? Никогда не отгадаете, хоть сто лет думайте: адрес[137] понимаете, а-дрес! А? Ничего себе?! Чей-то, наверно, не знаю: его ли, или каждый свой собственный; вернее, что каждый свой, потому что едва ли старикашка тот не помнит, где сам живет. Но все равно глупо! Да еще золотыми буквами написали и каждый свою фамилию внизу нацарапал. Ну, подарочек! Уж умнее было ему просто книгу «Весь Петербург» поднести, там по крайней мере все, все решительно адреса есть.
