Хоть я и на первой скамейке, но с моего места все отлично видно, потому что шкаф находится в конце нашего прохода. Продолжают хихикать и поворачиваться; вдруг высовывается испуганная голова Пыльневой, а рука ее машет нам, чтобы мы не смотрели и не смеялись. Вид у нее такой потешный, что мы начинаем громко фыркать. «Терракотка» уже открывает рот бранить нас, в эту минуту входит… Евгения Васильевна…
Мы умираем, а Пыльнева, верно, давно скончалась. На минуту становится совсем тихо, но потом опять начинают посмеиваться и посматривать на шкаф. По счастью, с места Женюрочки нельзя разглядеть, что в шкафу происходит, видно лишь, что он на три четверти открыт.
– Да перестаньте смеяться, что это такое! И не вертитесь! Ничего там интересного нет. А шкаф почему открыт? – говорит она, встает и – о ужас! – собирается идти закрывать его.
Но Шурка наша молодчина, не растерялась, живо вскакивает и вежливо так:
– Не беспокойтесь, Евгения Васильевна, я сейчас закрою.
Щелк! – Пыльнева заперта. Ну, как задохнется?
Но Бог миловал, она не задохнулась, потому что через пять минут урок кончился. Пока Женюрочка с армяшкой тары-бары в дверях разводили, шкаф отомкнули. Пыльнева выбралась оттуда, но просидела на корточках возле своей парты, пока армяшка не убралась окончательно. Так дело совершенно, то есть почти совершенно благополучно и проехало, только Евгения Васильевна выбранила нас за «глупый вечный смех» и за шум в классе.
У Таньки вид был страшно подловатый, того и гляди насплетничает, но я к ней еще раз подошла и еще раз побожилась, что, если она хоть слово посмеет мяукнуть, я про немецкий перевод скажу.
Испугалась – будет молчать; в кои веки, раз списавши, надеется хорошую отметку от m-lle Linde получить, и вдруг ее на чистую воду выведут!
Теперь вы понимаете, что в классе у нас не скучно, и что я не так себе зря, люблю нашу гимназию. Правда ведь – теплая компания?
Нет, это положительно невозможно, какими нас солеными завтраками в гимназии кормят! Прямо-таки пить устаешь. В последний день перед роспуском на праздники расщедрились, дали по чашке ухи и по куску пирога к ней. Ну, уж и уха, доложу вам! Какая-то горько-соленая, точно вода морская; но воде простительно быть такой, потому в ней селедки водятся, а в ухе нашей кроме каких-то лилипутских рыбинок, – не знаю уж, как они там называются, – ничего решительно не водилось. Спасибо, мамуся меня теперь питьем снабжает; сперва думала чай давать, но холодный не вкусно, молоко с иным блюдом не особенно-то мирится, вот и выклянчила я себе клюквенного квасу, это и очень-очень вкусно, и жажду утоляет. Всякий день дают мне по такой небольшой бутылке.
Последний раз за уроком рисования Юлия Григорьевна по обыкновению обходит ряды, рисунки поправляет; подсела ко мне, а у меня лист большой нарисован, то есть на том картоне, с которого я срисовываю лист, – а у меня вышло что-то вроде кривого треугольника. Стала она поправлять. Я это только так говорю «поправлять», на самом деле она по очереди каждую линию стирала и делала новую. Я, чтобы дать ей место, немного отодвинулась и облокотилась на свою открытую сумку; сижу и смотрю. Вдруг – пуф! – выстрел, потом бж-ж… мокро! Это квас-то мой разгулялся. Веревочку, которая пробку держит, я перерезала, чтобы на большой перемене долго не возиться, – я постоянно так делаю – и ничего, всегда благополучно стоит, а здесь, как я рукой да боком прилегла на нее, да пригрела, квас-то и забеспокоился.
Мой дивный рисунок весь красный – покраснел, бедненький, от стыда за меня, вероятно, – с физиономии моей течет, с Любиной тоже, ее тетрадь также оросило, на полу лужа, на учительском столе и журнале красные кляксы – скандал! Слава богу, Юлия Григорьевна цела и невредима, и ведь надо же, чтоб это именно на ее уроке случилось! Отчего не на арифметике? «Краснокожке» пользительно было бы душ принять. Это уж называется не везет. Сколько смеху было – и не передать, просто за бока держались. Люба немножко сокрушалась, что ей так тетрадь разукрасило, но потом успокоилась – все равно ведь уже конец сезона.
Но как квас стреляет, подумайте только: где я, а куда пробку отбросило – к Сахаровой, впрочем вы не знаете, где она сидит, – на противоположном конце класса – и прямо это ей по носу ударило; ну, думаю, шишку набило; нет, ничего! А у нее, у бедной, и так уже украшение – лоб зашитый. Не знаю отчего, очень меня это интересовало, но неловко же так прямо спросить, отчего, мол, тебе лоб зашивали? Ну, я обиняками разными рассказываю ей, как сама часто хлопаюсь, и то там, то там что-нибудь да расквашу.
– А ты? – спрашиваю.
– Нет, я, – говорит, – падала много раз, но шибко никогда не разбивалась.
Значит, так верно и родилась с зашитым лбом.
Прихожу домой; у нас доктор, Володю осматривает. Сказал, что теперь все хорошо и ему можно со следующего же дня начать гулять. Я прохожу, а Володька шепчет:
– Новость, Мурка, рада будешь, то есть как никогда.
– А что?
– Потом, когда доктор уйдет.
Опять жди! Хочу пройти, а тут мамуся меня остановила.
