— Приятеля ее земле предаем, — Керн кивает головой в сторону неглубокой ямы, на краю которой, вцепившись обломанными корнями в край, стоит изрядно покореженный пень. Вязкое неприятное чувство подкатывается комком к горлу, пока я подхожу ближе, разглядывая содранную кору, обнажившую потрескавшийся ствол, обожженные остовы сучьев и замшелые проплешины лишайников.
— Тридцать лет вместе отмотаешь и к старой коряге сердцем прикипишь, — чувствуется, что Бастиан не в восторге от прихоти подруги. Уловив его настроение, Белая Роза отвлекается от Полины и вклинивается в разговор:
— Пинь не коряга! Он поддерживал во мне жизнь и, между прочим, спас нас обоих! Восстание растений в оранжерее — его работа!
В другое время я бы непременно потребовал подробностей и спасения, и заточения, но сейчас два шага отделяет меня от искореженных обломков корней, один глубокий вдох и касание пальцев, заставить которые не дрожать, кажется, самая сложная задача за всю жизнь.
— Пинь-инь, — говорю сам себе, но во внезапной тишине слова звучат громко, приковывая внимание. — Женьшень. Юджин Замен. Мой отец.
Ресница становятся влажными от давно копившихся, но непролитых слез. Я размяк как безусый юнец — пульсирующий под одеждой знак размягчил давно окаменевшее сердце. Вся пережитая и спрятанная боль рвется наружу, разрывая нутро, вынуждая рыдать впервые со смерти брата.
Внезапно становится легче — Повилики подходят и замирают по обе стороны от меня. Младшая молча берет за руку, сплетает пальцы и прижимается к плечу. Старшая толкает в бок с хриплым смешком:
— Плакальщиц к живым не заказывают. Сейчас прикопаем его и отдохнет. Он заслужил покой.
Вот только в планы судьбы покой явно не входит. Под хруст ломаных веток и болезненное шипение от ссадин и уколов шипов в Обители появляется новый гость.
— Полина! — исцарапанный и потрепанный зарослями Рейнар Гарнье замирает в нескольких метрах, не решаясь подойти. Я единственный из присутствующих реагирую равнодушно. Виной ли тому Клематис, сжавшая до хруста мою ладонь и вскинувшаяся всплеском страха и негодования, или весьма комично вооружившийся лопатой доктор Керн? Страннее всего ведет себя мадемуазель Макеба — принюхивается, щурится, как от удовольствия и вальяжной, плывущей походкой отправляется к незваному гостю:
— Какой интересный экземпляр, — выдают ее пухлые губы, и кончик бледно-розового языка облизывает их с хищной плотоядностью. Вся повиликовая суть проступает в золотом взгляде, приметившем добычу. Надо обладать не дюжей смелостью или быть одержимым глупцом, чтобы как молодой Гарнье шагнуть навстречу смертельным силкам.
Керн сильнее сжимает черенок и переводит взгляд с возлюбленной на новоявленного конкурента, судя по гуляющим желвакам, прикидывает, кого лучше оглушить первым — потенциальную жертву или ненасытную охотницу? А парень идет вперед, не сводя взгляда с моей Полины. Девочка стоит, не шевелясь и не выпуская моей руки.
— Вы в опасности. Мой дядя, ты была права на его счет, — губы парня слегка дрожат, но голос звучит уверенно, а взгляд полон решимости. Длинная челка лезет в глаза, и он откидывает ее неуловимо знакомым движеньем.
— Как ты нас нашел?! — почти выкрикивает Клематис.
— О, это у него в крови, — Белая роза кружит рядом с Рейнаром, чем явно сильно нервирует Керна. — Его предназначение, суть, любовь…
— Любовь?! — Полина выплевывает с такой ненавистью, что даже я вздрагиваю, а искусствовед и вовсе замирает, оглушенный ее эмоциями.
— Не к тебе, сестренка, — усмехается старшая, неохотно поясняя, — к делу жизни. Он — искатель скрытого, сыщик, исследователь. Я бы наколола ему компас. Придете ко мне в салон, юноша?
Гарнье отмахивается, чем вызывает обиженную мину на смуглом лице.
— Вам надо уходить! У меня мотоцикл, Полина, мы можем от них оторваться. Едем со мной!
— После того, что было вчера?! — Клематис полыхает злобой, поджигая и меня, но прежде, чем успеваю заступиться, Рейнар бросается вперед, хватает девушку за руку и умоляющее шепчет:
— Прости, я не знал, что делаю! Это вино…
Оттолкнуть, простить или влепить ему оплеуху? Раздумья обрываются неожиданной реакцией — ладонь, все еще лежащая на пне, некогда бывшем Юджином Заменом, начинает гореть, тысячи обжигающих игл вонзаются под кожу. Пальцы Полины, переплетенные с моими, раскаляются, а Гарнье, сжавший в поиске прощения девичью руку, валится наземь, отсвечивая белками закатившихся глаз. Через мгновение темнота окутывает и нас двоих.
— Никакого уважения к чужому сну, — звучит недовольный голос, который я не слышал больше полувека. — Только удобно устроишься прикорнуть, как-то деву в беде спасай, то заставляй хуру семенами стрелять, а гигантские фаллосы цвести. Теперь вот сынку слезы и сопли подтирать придется.
