Шансов у меня нет, как и разума это понять, и сил отступить. Но я все равно не могу отвести от нее взгляд. Мы летим сквозь облако, золотое в лучах заката. Далеко внизу, за панорамными окнами прогулочной палубы, от Британских островов к материку несет свои холодные воды Северное море. А я безотрывно смотрю на нее, сидящую в плетеном кресле и что-то пишущую в блокнот. Непослушный локон вырвался из плена жемчужных шпилек и вьется вдоль виска. Солнечные зайчики теряются в завитках, чтобы вновь вспыхнуть в самоцветах аккуратной серьги. Она не смотрит в мою сторону, и это к лучшему — страница за страницей угольный карандаш выводит на бумаге абрис ее лица, линию тонких губ, тень от длинных ресниц и фиолетовые цветы барвинка, теряющиеся под кружевным воротом строгой блузы. Я злюсь оттого, что не в состоянии в полной мере передать ее красоту, но не могу остановиться в попытках перенести ее на рисунок. В конце концов, это единственное, на что я могу рассчитывать. Пройдя мимо, она одарит меня быстрой улыбкой — виноватой, извиняющейся, с налетом обреченной грусти, и протянет ладони в ажурных перчатках другому. Мое сердце горьким вязким комом ударит под горло и заставит отвести взгляд от чужого счастья. Счастья, которому никогда не суждено стать моим. Несколько часов полета от Лондона до Парижа становятся для меня самым тяжелым испытанием в жизни. Глупец, еще вчера я верил, что смогу завоевать ее, будучи рядом! Одержимым фанатиком преследовал объект своего поклонения до самого трапа, втридорога перекупил билет в первый класс, чтобы уже на сходнях увидеть, как румянец заливает бледные щеки, когда их касается чужой вероломный поцелуй.
— Это невозможно, — сказала она неделю назад в салоне претенциозной поэтессы, где шарлатаны от искусства соревновались в глупости самовыражения. — У моего сердца уже есть господин.
— Бросьте его, признайте ошибкой прошлого! — я не был готов принять отказ, едва встретив истинную любовь.
— Ваши чувства ко мне — невозможны. Ошибочны. Ложны. Во мне не может, не должно быть для вас ничего привлекательного, — она смущается, отводит взгляд и теребит кромку высокого воротника, обнажая край причудливого цветочного узора на коже. А я, не в силах более терпеть, притягиваю ее к себе в полумраке алькова, вдыхаю тонкий пьянящий аромат и припадаю губами к лиловым лепесткам.
— Вы не должны меня желать! — ее дыханье прерывисто, а в глазах страх. — Вы не можете меня любить! — и она отталкивает меня, добавляя с обреченным отчаяньем: — Слишком поздно…
Но я люблю и желаю доказать, что никогда не бывает «слишком поздно». Тем временем она оправляет оборки платья и прячется среди шумной толкотни гостей, а сердце прожигает грудь изнутри, навсегда отмечая клеймом настоящей любви.
Без нее людная палуба мгновенно пустеет. Пейзаж не меняется с тех пор, как мы покинули Англию. Из развлечений на борту: расстроенный рояль, бар с запасом дешевого алкоголя и карточные игры с грабительскими ставками в компании профессиональных шулеров. Но я выбрал самый изысканный из доступных вариантов мазохизма — любование недоступной женой Арчибальда Ларуса, капитана дирижабля «Альбатрос».
Научиться извлекать полезное из губительного — вот главная задача Ордена. Вовремя принятый яд остановит болезнь, выпитый эликсир принесет долголетие, верная комбинация свойств сотворит чудеса. Преумножение, селекция и использование данного природой — долг садовника. Мы заставляем сорняки приносить пользу, не позволяем паразитам разрастаться и вредить человечеству. Наша работа чрезвычайно важна. Мы трудимся на благо мира для сохранения баланса всего сущего. (из постулатов Ордена вольных садовников)
