Я чувствую ее силу, незримыми путами тянущуюся ко мне, вижу едва заметное перламутровое свечение под кожей, ловлю отголоски эмоций. Не дойдя пары метров, останавливаюсь, оставляя выбор за хозяйкой дома. Одно слово или жест, и я развернусь, присоединюсь к Стэнли, стану незримым стражем покоя «оплетающих сестер», но Ипомея сама спускается, протягивает мне руки, а синие глаза внезапно вспыхивают фейерверком огней. В них зелень лета сливается с золотом осени, лучится лазурь небес и чернеют угли костров.
— Ну здравствуй, мой блудный сын, — звучит в сознании голос не Лики, но Первородной средь всех Повилик.
Когда мы все вместе собираемся на просторной кухне семейства Эрлих, я ловлю себя на ощущении дома. Будто знаю их сотню лет: и радушную Лику, больше не говорящую со мной от лица породившей нас повиликовой матери; и молчаливого Влада, настукивающего на столешнице ритм неизвестной мелодии; и неугомонного тезку — четырехлетнего Карела, кажется, решившего мне показать за раз все свои умения — от хождения колесом до ловкого плевка через всю кухню в открытое окно. Моя история, мое прошлое принимаются ими без вопросов, как должное. Лишь изредка Лика касается моей руки, считывая намерения, точно детектор лжи. Она заваривает чай на воде из Халлербоса, смешивает росу с каким-то ароматическим маслом, поясняя: «Лучший рецепт моей матери», и практически насильно натирает им виски и запястья дочери, а после берется за сына. Долго крутит в пальцах капсулы с первым снегом.
— Мгновенное, но краткосрочное усиление наших способностей, после наступает упадок сил. Для полного восстановления потребуется несколько суток. Используйте в крайнем случае, — поясняю, мимолетом бросая взгляд на Клематис. Девчонка подозрительно тиха, залипла в смартфоне и даже краешком мысли не участвует в беседе взрослых. Изредка прикусывает губу и хитро щурится. Не иначе, что-то замышляет.
Изъявляю желание увидеть легендарную библиотеку месье Либара и помочь с наведением порядка, чем вызываю благодарную улыбку старшей Повилики. В просторной комнате форменный разгром, полиция отбыла недавно, обойдясь фотографиями и беглым осмотром места преступления. Первая же поднятая мною с пола книга оказывается редчайшим изданием «Заметок о Шерлоке Холмсе». В разоренных графом парижских апартаментах остался подаренный мне Артуром* (имеется ввиду Артур Конан Дойл) экземпляр с авторской подписью. Бережно раскрываю тканый переплет, ловлю знакомые слова и мысленно отправляюсь в воспоминания, где в клубе дымят трубки с вишневых табаком из Кавендиша, в хрустальном бокале тягучий портвейн, а сэр Артур Конан Дойл подкручивает усы, негодуя о плебейских вкусах публики, требующей еще приключений полюбившегося сыщика.
«Я должна убедиться сама», — получаю по внутренней связи и только после этого подмечаю — Клематиса рядом нет. Воспользовавшись суматохой, девчонка слиняла. Стараясь не поднимать панику, пытаюсь настроиться на ее волну, но в ответ тишина. То ли неугомонная уже отдалилась на недоступное для нашего радио расстояние, то ли наконец-то научилась блокировать мои обращения. Минут через десять неладное чует и старшая Повилика — бросается к стеклянным дверям, ведущим в сад, но останавливается, принимая звонок на смартфоне.
— Мам, не волнуйся, мне надо кое-что уладить. Скоро вернусь, — тараторит динамик и отключается прежде, чем Лика успевает возразить в ответ.
Заверяю встревоженных родителей в безопасности дочери, мысленно проклиная свою беспечную расслабленность, накрывшую в этом уютном доме и молодую горячую глупость, не поддающуюся логике и здравому смыслу. Стэнли отвечает мгновенно, вызываясь проследить за непоседливым цветком, ищущим приключений на свой бутон.
И мы продолжаем прибираться в библиотеке, постоянно прислушиваясь внутренним чутьем, не грозит ли опасность одной из нас.
На ночь мне выделили гостевую спальню, но вместо этого я задремал на кушетке в библиотеке. Под ворохом старых газет обнаружился пропущенный грабителями дневник Виктории Ларус — несистематизированное обрывочное исследование о природе повиликового рода, которое моя несостоявшаяся возлюбленная вела всю жизнь. Чтиво это путаное и странное, имеющее для меня единственную ценность — почерк Тори подобен стеблям барвинка, а фиолетовые чернила напоминают цветы на изгибе тонкой шеи. Я привычно тону в сладострастных фантазиях, где сыплются на пол жемчужные пуговицы, обнажая ключицы и мягкую грудь в плену корсета. Только в этот раз в моих грезах тело моложе и тоньше, а на более смуглой коже красным абрисом пламенеет клематис. Черт!
