Слышу и чувствую ее раньше, чем вижу: бледным дрожащим призраком мисс Эрлих стоит за стеклом в саду. Она не в себе — вместо мыслей истерический плач, бессвязные обрывки эмоций отбивают набат нервного срыва. Распахиваю двери и практически спасаю ее от падения. Юная Повилика повисает на мне, цепляясь скрюченными пальцами за плечи, впиваясь ногтями в кожу, не щадя тонкий батист рубашки. Бледные губы пытаются бормотать слова, но вместо них исторгают только кашляющий хрип, будто связки надорвались от долгого крика. Приходится подхватить ее на руки и отнести на кушетку. Клематис льнет к груди, трясется в бесконтрольном припадке и не отпускает, приходится оставить ее у себя на коленях. Глажу по волосам, шепчу успокаивающие глупости, исподволь разглядывая — джинсы разодраны на коленях, на грязной блузке не хватает пуговиц и ворот распахивается, открывая аккуратную грудь в черном кружеве белья. В волосах застряла листва и иголки хвои, под ногтями грязь, часть обломана до крови. На нижней губе ранка — тонкая кожа разорвана, а на щеках отметины синяков. Такие бывают от жесткой хватки, когда силой вырывают поцелуй.
— Тебя нужно обмыть и осмотреть, — порываюсь встать и отнести беглянку в ванную, но она отрицательно мотает головой и жмется сильнее. В отрывочных образах вспыхивает графский наследник с темными от похоти глазами.
Как я мог отпустить ее одну?!
— Он тебя…? — сам не понимаю, говорю вслух или мысленно транслирую вопрос. Кажется, девичья истерика передается и мне. Хочется сорваться в ночь и выбить из смазливого доктора искусств весь дух, сравняв внешний облик с внутренней сутью.
Клематис ожесточенно качает головой.
— Нет-нет-нет! — отбивается отрицанием, пока кулачки колотят по моей груди.
— За что?! — вопрошает, поднимая на меня заплаканные глаза. А я, не сумевший защитить, теперь не нахожу слов, только укачиваю в объятиях, стараясь спрятать от всего мира. Девочка затихает, только шмыгает носом и продолжает цепляться за ворот рубашки, того и гляди оторвет. А затем, предпринимает самую странную из возможных попыток вернуть себе контроль над происходящим — стремительно обвивает за шею и впивается мне в губы.
Это не ласка, не проявление страсти, а жест отчаяния. Повилике хочется самой решать с кем и как быть, ей, только-только избежавшей насилия, нужен выход, приложение накопившихся страстей, иллюзия верности принятого шага. В ее мыслях бездна, куда нас обоих увлекает этот негаданный поцелуй. Ее губы солоны на вкус, а ранка кровоточит тягучим соком, но она терзает себя, наказывая за обманутое доверие, оплакивая утраченные надежды и растоптанные мечты. Клематис рвется глубже, настойчиво вымогает ласку, но испуганно замирает, когда я отвечаю. Робеет, ощутив касание кончика языка, пытается отстраниться на вдохе, но я ловлю ее дыхание, облизываю капельку проступившей на ранке крови, а затем увлекаю за собой, откидываясь на кушетку, продолжая покрывать поцелуями синяки и ссадины, губы, щеки, шею и выемку ключиц. Позволяю лишь на миг отстраниться, чтобы заглянуть в удивленные глаза и постигнуть глубину нашего падения.
Полина улыбается — грустно и слишком взросло — не разрывая взгляда упирается лбом в мой лоб и погружает в свой самый страшный сон — кошмар, который недавно пережила наяву.
Без господина нет жизни и Повилике. Как человек не может без воды больше нескольких дней, так и мы вянем от долгой разлуки. И только тот, в чьем сердце пустим корни, тот, кто поддерживает в нас жизнь, сможет эту жизнь зародить. Наши дочери рождаются не от любви — они дар, уникальный росток, продолженье своих отцов и преемницы материнского проклятия. Ни один мужчина не позарится на Повилику, чужое семя не прорастет в лоне, и не падет от наших чар другое сердце, покуда жив Господин.
Из дневника Виктории Ларус. Сохо. Лондон. 325ый год от первого ростка, падающие листья в первую ночь стареющей Луны.
Смартфон разрывался сообщениями от Рейнара — фото из библиотеки Святой Женевьевы, той самой где работала мадам Барвинок, витражи особняка Клюни* (государственный музей Средневековья в Париже), дурачащийся Рей с гигантским сэндвичем из целого багета на фоне старинной карусели и видео, где доктор искусств с озорной улыбкой интересуется, какой шарф идет ему больше — в стиле Модильяни или Дега? Фотографии перемежались неотвеченными: «Как твои дела?», «Раскрой лепестки восходящему солнцу», «Не могу перестать думать о нашей ночи». Постепенно возрастал уровень тревожности. В то время, когда Полина засыпала в лесной хижине в бывшей мастерской Гиностеммы, доктор Гарнье несколько раз звонил, а в полночь записал обращение: «Ты в порядке? Прости, если я сказал или сделал что-то не так».
