Ему противостоит человек-зверь, Человек-Объект. Этого противостояния не было бы, если бы человек-зверь являлся только зверем, животным. Но в той мере, в которой человек-зверь проявляет имитативно все собственно человеческие, псевдо-субъектные качества, то действительно речь идет об оппозиции. Реальная оппозиция никогда не возникает между просто одним и другим. Она наличествует лишь там, где сталкивается подлинное и парадийное, реальное и иллюзорное. Просто звери – это особый вид существ, который подчеркнуто отличен от человека. Человеко-зверь – это не только не-человек (как обычные звери), это анти-человек. В нем вся имплицитная божественность Человека-Субъекта полностью превращена в свою противоположность, то есть в анти-божественность, в максимум объектности, вообще возможной в этом мире. Человек-Объект гораздо более материален, нежели сама материя, поскольку чистая материя (чистая объектность) заведомо находится на периферии космоса, на самой внешней границе реальности, а Человек-Объект, человек-зверь, за счет своей имитативной человечности стоит в символическом “центре вещей”, на царском месте Сына Божьего, космического Субъекта.
Если сущность Человека-Объекта, конечно же, нечеловечна, то есть объектна или анти-субъектна, его внешние признаки имитируют человеческий тип в его основных чертах. Человеко-зверь имитирует мысль и слово. В этой неправомочной, с точки зрения космических законов, узурпации мысли и слова Человеком-Объектом и состоит максимум генного зла, максимум “расового греха”, не просто против вида, но и против всего устройства мироздания.
Мысль – это качество Субъекта. Сущность ее – в возведении конкретного предмета к световому архетипу, к идее и, в конечном счете, к “Я”, и далее через него к Богу-Отцу. При этом процесс мысли должен быть единым для всех уровней реальности, и “причинная энергия” перехода от конкретной вещи к световому архетипу влечет за собой сразу же переход от архетипа к “Я”, а от “Я” – к Богу-Отцу. В этом процессе снимается всякий гносеологический дуализм: Бог познает через Субъекта и, далее, через свет архетипов конкретику космоса, одновременно с растворением конкретного космоса через световой архетип Субъектом и, выше, Богом. И при этом, это суть не два действия, а одно и то же. Пародия мысли в Человеке-Объекте открывается через неполноту самого процесса мысли, через его частичность, и поэтому единая божественная мысль расщепляется, на две или более составляющих (например, переход конкретности к световому архетипу, но не далее, или даже к Субъекту, но не сквозь него – что сразу же отрицает и световое качество архетипа, и саму субъектность субъекта). Так, расщепленная спародированная мысль превращается в анти-мысль, в корень умственного недуга, в неизлечимое искажение интеллектуальных пропорций. Человек-Объект не мыслит, но имитирует мысль. Именно он создает через специфику своей противоестественной гносеологической позиции все варианты интеллектуального вырождения: от люциферизма и солипсического произвола, через паганизм и политеизм вплоть до фетишизма и откровенного материализма.
То же самое происходит и в сфере языка – сокровищнице мысли. И здесь человек-зверь разрывает теургическую связь между называемым предметом – языковым и сверх-предельным архетипом, наконец, Богом-Словом («Бог есть начало того языка»), связь, составлявшую основу сакрального языка гиперборейцев. Космический годовой архетип, из которого развились слова и звуки в Арктогее, раздробился в сознании Человеков-Объектов до чистых фрагментов – “слов”, “грамматических конструкций” и т.д., которые имели либо сугубо конкретный, либо абстрактно-методологический характер – вне интегрального строя – Великого пра-языка расы Севера. Естественно, человеко-зверь не создает язык. Он его узурпирует, как попугаи или сороки. Но в отличиe от говорящих птиц он парадирует на “горизонтальном уровне” абстрактную логику, в истинном языке имеющую вертикальный характер связи между собой различных онтологических, иерархических пластов. В принципе же, язык человеко-зверей – это солипсический произвол (человеко-зверь не имеет и не хочет иметь ни малейшего представления о том, почему эта вещь называется так, а не иначе, а значит она теоретически может быть названа и по-другому) и подчинение языковых концепций грубой конкретике вещей – коль скоро язык у человеко-зверей вспомогателен и вторичен по отношению к предметам. Такой язык не просто не-язык, а анти-язык.
