Угнетенное душевное состояние и творческая неудача превратили одну лишь мысль о возможной встрече с жизнецепкими пенсионерами в невыносимое страдание, и Кокотов, незаметно выскользнув из-под каменной сени, заспешил по короткой тропинке, самочинно протоптанной наискосок, в дом ветеранов. Подходя к колоннаде, он снова бросил почти безнадежный взор на стоянку, но увидал лишь многочисленное семейство Огуревичей. Закончив очередное занятие в школе «Путь к Сверхразуму», чада и домочадцы шумно грузились в микроавтобус, чтобы ехать домой — в поселок Трансгаза, где года четыре назад директор выстроил себе трехэтажный коттедж.
…В столовой писателя поджидал Ян Казимирович, и едва автор «Кентавра желаний» склонился над тарелкой, старый фельетонист предложив для приличия морской капусты, завел свою родовую сагу.
— Итак, вообразите, Андрей Львович, приезжает мой брат Станислав в революционный Петроград и сразу же, наивная провинциальная душа, выполняя наказ покойного батюшки, всех встречных и поперечных начинает расспрашивать, как пройти к товарищу Троцкому. «Бывшие» в меховых пальто от него, конечно, в ужасе шарахались. Граждане попроще посылали, кто — в Петросовет, кто — в наркомат Индел, кто — в Смольный… Большинство же вообще не знали, о ком речь, пожимая плечами. Телевизора с Интернетом еще не было! Наконец нашлись два добрых матросика с красными бантами на бушлатах, они вызвались проводить брата прямо к Троцкому, но доставили, разумеется, прямехонько на Гороховую, в ЧК. Там Стась две ночи провел на соломе в камере с двумя бородачами из «Союза русского народа» и похмельным председателем полкового комитета, растратившим казенные деньги. Черносотенцы молились и ругали жидов, погубивших Россию, а растратчик бил в железную дверь кулачищами и орал, насыщая камеру сивушным перегаром, что послал пропавшие деньги почтой лично Карлу Либкнехту на поддержку немецкого пролетариата. Ему, видимо, все-таки поверили, отдали портупею и отпустили, а бородачей вызвали с вещами, и назад они уже не вернулись.
На третий день повели на допрос и Стася. Пытал его латыш, говоривший с сильным акцентом. То ли брат отвечал невпопад, то ли следователь плохо понимал по-русски, но, когда брат в седьмой раз объяснил, что шел к Троцкому поступать на службу, латыш вынул огромный маузер и чуть его не застрелил. К счастью, в застенок вошел высокий бородатый человек, одетый в кожаную тужурку, в каких до революции щеголяли исключительно шоферы и самокатчики.
— Вот… — с трудом подбирая слова, доложил следователь. — Не сознается, что хотел товарища Троцкого убить!
— Так уж сразу и убить! — хохотнул бородатый, и его голос показался брату знакомым. — Откуда прибыли?
— Да что с ним разговаривать, товарищ Зайончковский! К стенке — и баста! — сказал дознаватель с рассудительным латышским акцентом.
— Из Красноярска…
— Ишь ты, земляк!
И тут Станислав узнал в чекисте поляка, с которым часто встречался на катке, куда и сам ходил знакомиться с хорошенькими гимназистками.
— Ежи! Это же я — Болтянский!
Тот удивился, поднес к лицу арестованного свечку и, махнув рукой, выпроводил из камеры следователя, потом сердечно обнял соплеменника. Слово за слово, спасенный брат рассказал ему, как по совету отца хотел устроиться к Троцкому на службу.
— Зачем тебе Троцкий? Иди к нам в ЧК! Знаешь, кто у нас здесь самый главный?
— Кто?
— Дзержинский.
— Да ну?!
— А заместитель у него знаешь кто?
— Кто?
— Менжинский. Все наши. Давай к нам! Мне как раз дознаватель нужен. Намучился я с этим тупым латышом, хочу его на повышение куда-нибудь отправить…
— Да я ж не умею…
— А кто умеет? В первый раз революцию делаем. Главное — иметь горячее сердце и чистые руки. Я так Дзержинскому и сказал, когда он меня в ЧК брал.
— В общем, Стась согласился. Но вы, Андрей Львович, нипочем не угадаете, кем впоследствии стал этот тупой латыш…
Однако автор «Полыньи счастья» не собирался ничего угадывать: в столовую вошла румяная Наталья Павловна и, мило щурясь, выискивала кого-то среди питающегося старческого многолюдья. Увидев Кокотова, она улыбнулась…
— Неплохое вино, — вежливо похвалила Обоярова и поставила едва пригубленный бокал на стол.
— С нежным ягодным послевкусием, — добавил Кокотов.
— Вы думаете? — она подняла на него печальные глаза.
— Так написано! — Андрей Львович ткнул пальцем в бумажку с русским разъяснением, приклеенную поверх французской этикетки.
— Да, пожалуй! — согласилась Наталья Павловна, облизнув губы. — А вы пили когда-нибудь гаражное вино?
— Гаражное? Нет, но слышал…
— Если все сложится удачно, мы с вами будем когда-нибудь сидеть на берегу моря и пить настоящее гаражное вино. Я вам не говорила, у нас с мужем две виллы — в Созополе и Симеизе. Одна достанется мне. Я вас обязательно приглашу, будем ночью купаться в море. Я люблю — обнаженной… Но вы можете в плавках. А знаете, о чем я сейчас подумала?
— О чем? — рассеянно уточнил автор «Беса наготы», снимая мысленно плавки.
