Рассказ Обояровой будил в Андрее Львовиче странные чувства, словно бы он одетый забрел на пляж нудистов и теперь колеблется: уйти поскорей прочь или немедленно раздеться самому?
— …Выписавшись из больницы, Флер и Аннет несколько лет счастливо жили вместе, но потом художница снова села на иглу и умерла от передозы. Флер каждый день ходила к ней на могилу и поклялась больше никогда не привязываться ни сердцем, ни телом — ни к мужчине, ни к женщине. Понимаете? Она, как и я, решила стать головой профессора Доуэля! Друзья, видя ее состояние, выхлопотали место в московской редакции «Пари-матч», подальше от горькой кладбищенской земляники. И мы встретились в Суздале. Две головы профессора Доуэля. Ведь правда, это рок?
— Безусловно! — подтвердил писатель, представив себе в супружеской постели два юных женских тела с бородатыми головами.
— …Пока Флер работала в Москве, мы виделись каждый день, сидели в кафе, бродили по подмосковным усадьбам, иногда я оставалась у нее…
— А Вадик? — Кокотов ощутил мужскую солидарность с жадным фотографом, которого Наталья Павловна оснастила столь затейливыми гендерными рогами.
— Вадик? Я говорила ему: ночую у мамы. Пришлось объяснить, что мы с ним окончательно переросли физиологию, потому наш брак теперь нерушим и вечен. Это его вполне устраивало, ведь у него была Нелли из Реутова. Когда Флер приходила к нам в гости, он торопился оставить нас наедине…
— Неужели он ни о чем не догадывался? — изумился автор «Преданных объятий», но вспомнил: когда к вероломной Веронике забегали однокурсницы, он тоже всегда норовил куда-нибудь смыться.
— Нет, не догадывался! Вадик понимал, как мне с ним скучно, и радовался, что у меня появилась отдушина. А вообще-то мужья обычно переоценивают свою роль в жизни жен, и главное, их в этом не разубеждать. Так советовала моя мама. Но потом у Флер закончился контракт. Боже, как она рыдала в аэропорту, когда мы ее провожали! Даже Вадик немого удивился, но я объяснила, что несчастная журналистка оставляет в России любимого человека. Заметьте, не соврала! И он тоже кинулся ее успокаивать: у мужчин в мозгах одностороннее движение. Ну, не хмурьтесь, Андрюша, не у вас! Вы же писатель!
— А я и не хмурюсь! — отозвался он, слегка потрясенный.
— Нет, хмуритесь. Я вижу! Полюбите нас черненькими — беленькими нас всякий полюбит! В общем, Флер уехала домой, но мы почти каждый день говорили с ней по телефону. Потом она несколько раз покупала путевки и прилетала в Москву, а я — в Париж. Начальник отдела был в меня влюблен и безропотно выписывал командировки. Флер снимала милую квартирку без кухни в Латинском квартале, и наша кровать с видом на Сену занимала почти всю комнату. А может быть, и почти весь мир… Флер была на седьмом небе и повезла меня в Ним, знакомить со своими родителями. Вы бывали в Ниме?
— Не приходилось… — ответил Андрей Львович, дважды в жизни выезжавший за рубеж: один раз с делегацией детских писателей в Болгарию, а второй — с Вероникой, сразу после свадьбы, в Анталью, где юркие турки всех молодых русских женщин, в особенности блондинок, зовут Наташами.
— Роскошный город! Море, римские развалины, магазины… Ее родители оказались потомственными парикмахерами и владели сетью салонов. На фронтоне их дома, построенного еще в семнадцатом веке, красовались расческа, ножницы и завитой парик. Ее отец, мсье Лоран, уверял, что именно его предок послужил прототипом Фигаро, а в Севилью Бомарше перенес действие из политической осторожности…
— И что родители? — мрачно поинтересовался писатель, уязвленный своей географической убогостью. — Они тоже ни о чем не догадались?
— Ну что вы! Они все знали про Аннет, очень жалели дочь, потерявшую любимую, и обрадовались, когда у нее появилась новая подруга. Вообще я им понравилась, особенно мсье Лорану. Это он посоветовал мне короткие стрижки, раньше я носила длинные волосы. Вместе с родителями за долгими семейными обедами (французы едят часами!) мы обсуждали, кого бы нам с Флер удочерить или усыновить. Тогда были в моде сироты с Мадагаскара. Потом мы вернулись в Париж, я подумывала о поступлении в Сорбонну, а она уговорила одного голубого журналиста фиктивно на мне жениться, чтобы оформить французское гражданство. Это теперь у них там кругом однополые браки, а тогда — ни-ни… Но однажды я проснулась ночью в нашей кровати с видом на Сену, посмотрела на Флер, чуть похрапывавшую во сне, и поняла…
— Что?
