Просторная приемная была украшена тропическими икебанами. Правая стена представляла собой огромную выставочную витрину, плотно заставленную спортивными кубками разного достоинства и крючковатыми клюшками с залихватскими автографами чемпионов. Левая стена напоминала скорее художественную галерею: сверху донизу висели портреты разинутых оперных знаменитостей. Во весь рост пел Шаляпин, одной рукой великий бас сжимал окровавленный посох, а другой удерживал на голове шапку Мономаха, чтобы не свалилась.
Визитеров встретила секретарша не первой и даже не второй, а, пожалуй, третьей молодости, но зато по всему было видно: эту свою окончательную молодость она сохранит навсегда любой ценой. На ней был макияж в манере позднего Климта, волосы марсианской расцветки и грудь, которая могла бы, без сомнений, взять первое место на конкурсе «Миссис Силиконовая долина». Улыбнувшись противоестественно пухлыми устами, напоминающими зад павиана, и усадив посетителей на кожаный диванчик, она предложила на выбор чай или кофе.
— А если коньячку? — хохотнул режиссер.
— Тут вам не кабак! — строго ответила она и ушла за напитками.
Все трое проводили оценивающими взглядами ее ягодицы, изготовленные, видимо, там же, где и бюст с губами.
— Личная секретарша? — поиграв бровями, спросил Жарынин.
— Тише! Очень личная. А что делать? У Степаныча вся жизнь на царевой службе! — прошептал хороший человек.
— Мы не опоздали? — осторожно поинтересовался писодей, которому не терпелось выполнить просьбу Натальи Павловны.
— Нет, сейчас прибежит Дадакин — и сразу пойдем, — успокоил Вова из Коврова.
— А кто это — Дадакин?
— Помощник.
— Без него нельзя?
— Нет, нельзя… — подтвердил режиссер. — Государством российским, Андрей Львович, управляют помощники.
Не успели они отхлебнуть кофе, мало отличающийся от ипокренинской бурды, как появился Дадакин — худосочное, узкорылое существо, предположительно мужского пола, затянутое в дорогой темно-серый костюм с приподнятыми плечами. Кивнув соавторам и обнявшись с хорошим человеком, он глянул на часы, от одного вида которых брови Жарынина изумленно взлетели.
— У вас пять минут! Не больше! — произнес помощник так тихо, точно прощался с жизнью.
— Про Аркаим лучше в начале или в конце? — заискивающе спросил Мохнач.
— В конце. А что у вас? — Дадакин посмотрел на писодея с игроводом усталым взглядом участкового психиатра.
— Нужна помощь! — с излишним трагизмом проговорил режиссер.
— «За» или «против»?
— Э-э… хм-м… Скорее против! — не сразу ответил Дмитрий Антонович.
— Против кого?
— Против рейдеров.
— Рейдеров? — зевнул помощник.
— Да, рейдеров! Они хотят захватить дом ветеранов культуры «Ипокренино». А это двадцать пять народных артистов и художников, шесть Героев Соцтруда… — гневно вострубил Жарынин, явно пробуя голос для выступления перед Скурятиным.
— Знаю-знаю… Милое местечко! — перебил Дадакин. — У рейдеров есть фамилии?
— Есть. Ибрагимбыков.
— Ибрагимбыков? — он поморщил узенький умненький лобик. — А заявление написали?
— Нет, мы пока так, на словах… посоветоваться…
— Это хорошо! Не любит шеф бумагу, даже в хорошем настроении звереет. А сегодня с самого с утра расстроен.
— Что такое? — озаботился хороший человек. — Может, мы не вовремя?
— Вчера белорусам продули…
— Ай-ай-ай…
— Кто проиграл? — солидно уточнил Жарынин.
— Российская сборная по хоккею на траве, — недоуменно и холодно глянув на режиссера, объяснил помощник.
— Ну и что?
— А то, что Эдуард Степанович — президент Национальной лиги хоккея на траве.
— Ай-ай-ай… — снова покачал головой Мохнач.
— Ну ничего, бог даст, обойдется, — вздохнул Дадакин. — Не забудьте про диск спросить! Ты предупредил?
— С этого начал! — закивал Вова из Коврова.
— А можно я еще… — тонким голосом взмолился Кокотов.
— Ни в коем случае! — отрубил помощник. — Один подход — одна просьба, как договаривались!
— Конечно-конечно! — друг Высоцкого с упреком глянул на писателя.
— Тамара Николаевна, доложите!
— Сейчас. Мобильники отключили? Покажите часы!
Все мужчины, кроме Дадакина, с удивленной готовностью выдернули запястья из рукавов. Она внимательно осмотрела золотую шайбу Мохнача и весь утыканный рифлеными головками жарынинский «Брайтлинг» с синим циферблатом. На скромный «Полет» в экспортном исполнении, купленный подлой Вероникой за копейки на тотальной распродаже после банкротства Первого Московского часового завода, секретарша даже не взглянула.
— С этими часами можно, — разрешила она писодею. — А ваши, господа, придется снять! Пожалуйста, выберите себе что-нибудь попроще!
— Зачем? — раскатисто изумился Жарынин.
— Так надо! — шепнул Мохнач.
Тамара Николаевна открыла полированную шкатулку, похожую на те, в которых гостям подносят дорогие сигары, однако внутри лежали не табачные торпедки, а несколько пар часов: старые советские «Чайки», «Победы», «Славы», «Лучи», «Ракеты» с выцветшими циферками, потрескавшимися ремешками и потертыми браслетами. Мохнач покорно снял свою шайбу, положил в шкатулку, а взамен выбрал измызганную «Победу». Игровод недоуменно отстегнул синий «Брайтлинг» и, обуреваемый похмельной строптивостью, заявил:
