— Не злитесь! Поехали! Слушайте, а как вы поведете? Вы же… — вдруг сообразил Кокотов.
— Ведите вы! — предложил Жарынин и опустил голову на руль.
— Я не умею.
— Тогда зачем вы живете?
— А давайте я позову Наталью Павловну! Она поведет. Она хорошо водит! Ей тоже нужно к Скурятину…
— А к Медведеву ей не нужно? Не бойтесь: садясь за руль, я трезвею, как устрица во льду! А вы будете протирать…
— Что протирать?
— Увидите.
И действительно, режиссер тряхнул головой, на его лице появилось знакомое выражение дорожного хищника, и машина тронулась с места. Однако вел он автомобиль без обычного лихачества, даже осторожно и — что уж совсем удивительно — молча. Не зная его, можно было подумать, что за рулем прилежный новичок шоссейной жизни, еще не научившийся болтать за баранкой. Стекла вскоре сильно запотели, и стало казаться, будто едут они в тумане. Жарынин достал из бардачка ветошь — и всю дорогу Кокотов работал протиральщиком, что не мешало радостно вспоминать кончиком носа влажную мягкость губ Обояровой.
— Писодей! — вдруг ни с того ни с сего рявкнул режиссер, когда они почти беспрепятственно въехали в Москву.
— Что? — не понял Андрей Львович.
— Писодей — это сценарист. И чтобы я больше никогда не слышал от вас ни слова о Хлебникове!
…Машину удалось припарковать только у метро «Краснопресненская». Пока сложно сворачивали с Садового кольца и искали место, Жарынину дважды позвонил Мохнач — беспокоился. Наконец режиссер воткнулся между новеньким синим «Фордом» и раскуроченными — без стекол и сидений — останками желтых «Жигулей», брошенных тут, судя по наметенной прошлогодней листве, давным-давно. Дмитрий Антонович, подгоняя соавтора, выскочил из «Вольво», на бегу пикнул брелоком, включая сигнализацию, и они во весь дух помчались в сторону знаменитого Белого дома, похожего издали на огромное мраморное надгробье русской демократии, погибшей двух лет от роду под танковыми залпами в девяносто третьем.
— Знакомые… места… — прохрипел игровод.
Бег с похмелья давался ему нелегко: берет сбился набок, по вискам и лбу струился пот, капая с кустистых бровей, а намокшая на спине замшевая куртка напоминала шкуру загнанного скакуна.
— Вы… здесь… уже… были? — толчками выдохнул Кокотов.
— Да… В девяносто третьем…
— Зачем?
— Пере… стреливался.
— С кем?
— С бейтаровцами.
— С каким еще бейтаровцами?
— Которые… там… сидели… — Жарынин оторвал руку от сердца и, задыхаясь, махнул в сторону высокого здания, что стоит напротив дома-«книжки» через дорогу.
— Я думал… это… вранье… красно… коричневых…
— А вы-то… где… были?
— Дома.
— Почему?
— Из принципа! — соврал автор «Космической плесени».
Он тоже собирался к Белому дому, но у него, как помнит читатель, не оказалась денег на метро.
— Умираю… Полцарства… за коньяк! — простонал режиссер, багрово-сизый, будто кожура спелого граната.
Из последних сил он помахал Мохначу, нервно дожидавшемуся на Горбатом мостике, где любили запоздало стучать о землю касками шахтеры, прошляпившие социализм в девяносто первом. Увидев тяжело бегущих соавторов, Вова из Коврова всплеснул руками и показал пальцем на свои золотые часы величиной с хоккейную шайбу.
— Ну что же вы! Я тут чуть инфаркт не получил! — запричитал хороший человек.
— Прости, прости… — игровод то ли примирительно обнял друга, то ли оперся на него, чтобы отдышаться. — Как… тебе… удалось?
— Я нашел ему Аркаим.
— Это на Урале?
— Да, наша уральская Помпея! Древний город, тайна, вырванная из земли. Двадцать тысяч лет!
— А зачем ему… наши Помпеи? — спросил, усмиряя дыхание, Кокотов.
— Потом, потом, мы опаздываем!
