- Я виделся с Гитлером, - сказал он мне однажды по телефону. - Когда мы можем встретиться?
Я спросил его, можно ли мне взять с собой моего друга Бухруккера, и мы встретились в клубе.
- Во-первых, - начал он, - ваш Адольф начал кланяться немного слишком низко. Я думал, что нахожусь в гостях у звезды, но обнаружил себя лицом к лицу не более чем с маленькой soubrette. Розенберг был там, и мы, естественно, говорили о внешней политике. Довольно любопытно то, что этот будущий министр иностранных дел Европы не знает ни слова ни по-французски, ни по-английски. Гитлер предложил заключить англо-германский союз, потому что, возбужденно кричал он, «нордические расы должны управлять другими и поделить земной шар».
- И что же вы ответили? - спросил я.
- Я сказал, ему, что обширные и экстравагантные проекты такого рода кажутся мне лишенными смысла. Англия - древняя страна, внешней политике которой вот уже несколько сот лет. В 1801 году мы разбили флот нордической Дании и подвергли бомбардировке Копенгаген; в 1914 году мы вооружили арийских сикхов против нордических германцев. Догматические отношения по этому вопросу кажутся нам иллюзорными; мы защищали наши национальные интересы. Но сильные национальные интересы других народов являются вещами, которые Гитлер, охваченный страстью к господству над Европой, никогда не поймет.
Я встретился с Гитлером в 1928 году, в Динкельсбюле, после похорон моего брата, и мы говорили о великих исторических деятелях. Великими людьми в глазах Гитлера были лишь великие завоеватели. Было естественным, что в таком месте беседа коснется темы жестокой борьбы между Валленштейном и Ришелье.
- Нет, Ришелье не был великим человеком, - возбужденно воскликнул Гитлер. - У Франции есть только один великий человек, Наполеон, а он был итальянцем!
- Но что же в таком случае вы скажете о Рабле, господин Гитлер?
Он с изумлением посмотрел на меня и провел рукой по брови. Я прекрасно знал, что Адольф, возможно, никогда не слыхал о Рабле, и я не придавал этой реплике серьезного значения. Я пояснил, что для меня Рабле представляет французскую joie de vivre, искусство наслаждаться жизнью, любовь к веселью, вину и женщинам.
Адольф брезгливо пожал плечами и продолжил:
- Давайте говорить серьезно. Можете вы назвать каких-либо великих французов?
- Посмотрим, - сказал я. - Ришелье, Генрих IV, Дантон, Клемансо.
- Все они были посредственностями, страдающими недостатком честолюбия, - ответил Адольф. - Они не были титанами. Их мечты не выходили за рамки их ограниченных представлений.
- Сдержанность является одним из главных признаков великого человека, это единственная вещь, которая отличает его от утопистов и сумасшедших, - указал я. - Человек, не знающий границ своих собственных возможностей, неизбежно терпит крах и тянет вниз за собой что-нибудь еще. Взгляните на Карла V, Наполеона или этого маньяка Вильгельма II.
- Тем не менее идея одной нации, призванной управлять другими, коренится в мозгу каждого великого человека. Германия призвана преобладать там, где другие потерпели неудачу.
- Нет, господин Гитлер, вы отказываетесь признавать, что первым инстинктом нации является инстинкт свободы. Этот инстинкт в конечном счете всегда будет сильнее, чем любая человеческая «воля к власти». И наконец, вы забываете, что желание подчинить народы других государств противоречит основному принципу национал-социализма.
По словам Гитлера, долгом вождей Германии будет с годами прийти к организации рейха на спартанских началах, чтобы подготовить его к гегемонии в Европе.
- Только немецкий народ останется народом воинов; другие нации будут илотами, обслуживающими касту воинов тевтонцев. Наш меч будет гарантом их мира и компенсацией за их труд. В Европе больше не будет пяти, шести или восьми великих держав; будет лишь одна всесильная Германия.
Я возразил, что такой проект мог быть осуществлен лишь после ряда войн.
- Нет, - ответил он. - Европа прогнила насквозь, но что значит война, если впоследствии вечный мир будет гарантирован мечом Германии?
- Вы, конечно же, должны знать, что даже Спарта потерпела неудачу в установлении своей диктатуры над Афинами, - ответил я. - Но в результате их ссор и демократические Афины и мрачная Спарта в равной мере стали добычей чужаков-варваров. Вы читали «Демосфена» Клемансо? Вы знакомы с Филиппиками? Единство было тем, что могло бы спасти Грецию, и лишь единство может спасти Европу. Хороший национал-социалист должен быть европейцем, он должен вносить вклад в европейскую солидарность.
- В Европе нет никакой солидарности; есть только подчинение. Спарта потерпела неудачу потому, что у нее не было тирана, и потому, что она управлялась кликой неспособных аристократов.
