В тот день никто не повышал голос, и не было яростных споров. Но ситуация стала совершенно ясной, и я ожидал, что Гитлер в тот же вечер, или в крайнем случае на следующее утро, приступит к исполнению своих угроз. Однако Гитлер ничего не предпринимал.
Решить проблему с нами было поручено Геббельсу, который начал действовать как обычно - трусливо и подло.
С начала июня моих внештатных сотрудников начали исключать из партии. Гитлер был еще недостаточно силен, чтобы открыто запретить наши газеты и преследовать меня, как он угрожал, хотя я рассчитывал, что он опубликует открытое письмо, где объявит о разрыве со мной, или совершит какой-нибудь подобный шаг.
Когда пришел черед Рихарда Шапке быть исключенным из партии за яркую критическую статью о методах работы Гитлера, я заявил о своей солидарности с ним и обратился к Геббельсу с просьбой собрать в Берлине конференцию партийных работников.
К моему большому удивлению, Геббельс согласился. Однако, когда вечером 2 июля я собирался войти в здание, где проходила эта встреча, офицер СС, за спиной которого стояло еще пять эсэсовцев, сообщил мне, что я не могу войти в зал, так как не являюсь жителем Берлина. С формальной точки зрения он был прав, так как на встречи такого рода приглашались лишь жители данного политического округа. Я продолжал настаивать на своем, поскольку встреча была назначена по моей просьбе, но офицер остался непреклонен.
Тем временем конференция началась. Здание было окружено чернорубашечниками, не пропускавшими «чужаков».
Геббельс в своем излюбленном стиле пытался оправдать изгнание Шапке из партии. Когда он закончил, слова попросил мой лучший друг майор Бухруккер.
- К сожалению, я не могу дать вам слова, так как против вас возбуждено партийное расследование.
- Против меня? - воскликнул Бухруккер. - Я ничего об этом не знаю!
- Вы получите уведомление об этом вечерней почтой.
Эта комедия повторилась, когда для выступления поднялся Герберт Бланк. В результате 117 членов партии из тысячи присутствовавших на конференции покинули зал в знак протеста.
Тем временем я продолжал стоять на улице, а мои друзья сообщали мне о том, что происходило внутри. Мы немедленно поехали к дому Бланка, а затем и к дому Бухруккера, но никаких уведомлений не обнаружили.
Тем же вечером я встретился с братом.
- Грегор, поскольку Гитлер не отваживается открыто порвать со мной, я сам порву с ним. Завтра я выхожу из партии, - заявил я ему.
- Очень хорошо, - сказал Грегор. - А я должен остаться.
Мы попрощались.
3 июля я послал Гитлеру ультиматум следующего содержания: «Господин Геббельс исключил некоторых моих товарищей из партии. На вчерашней встрече он под смехотворными предлогами отказал другим моим коллегам в праве выступить. Если подобные действия не будут объявлены противозаконными в течение ближайших двадцати четырех часов, я буду считать себя и своих друзей покинувшими ряды партии».
Эта телеграмма так и осталась без ответа.
4 июля 1930 года я вышел из Национал-социалистической рабочей партии Германии.
4 июля я снова стал свободным человеком. Я продолжал, как обычно, выпускать свои газеты, которые вышли с броскими заголовками на первой полосе: «Социалисты выходят из нацистской партии». Я опубликовал свою последнюю беседу с Гитлером почти дословно, под сенсационным заголовком.: «Министерский пост или революция?»
Естественно, что все немецкие газеты, кроме гитлеровских, подхватили эту тему и обыгрывали ее, как могли. Разрыв был полным. Мне оставалось только собрать моих приверженцев и перейти в наступление.
Вызов был брошен, и мои газеты сообщили о скором создании «Боевого содружества революционных национал-социалистов». Гитлер и Геббельс ответили хорошо организованной пропагандистской кампанией. Региональные лидеры СС и СА объявили, что каждый, кто станет поддерживать меня или читать мои газеты, будет немедленно исключен из партии. Гитлеровская «Фёлькишер беобахтер» и геббельсовская «Ангриф» старались перещеголять друг друга в клевете и злословии. Гитлер сам взял в руки перо, чтобы обозвать меня сомнительным и бездарным писакой и скрытым большевиком, а Геббельс заявил, что я состою на жаловании у Сталина.
Я вспомнил, что, увольняясь из армии, я попросил своего непосредственного командира, ставшего впоследствии знаменитым специалистом по геополитике и профессором, Карла Хаусхофера, дать мне армейскую характеристику. Поскольку революция 1918 года помешала мне получить ордена Макса-Иосифа и «За заслуги», к которым я был представлен, я постарался получить эту характеристику. В ней упоминались все мои знаки отличия, в том числе баварская медаль «За заслуги», Железный Крест первой и второй степени, нашивки за ранения и благодарности в приказах. Там указывались все сражения, в которых я принимал участие, а в заключение мой командир написал: «Штрассер - человек, беззаветно преданный делу, которое считает правым, и защищает его с непоколебимой смелостью».
Опубликовав этот документ, я ответил на клеветническую кампанию в свой адрес.
