Но победоносная публика питала надежды совершенно иного рода: британцы оценивали свои притязания в 120 миллиардов долларов, а французы мечтали о фантастической мзде в 220 миллиардов (103). Перед такой разгоряченной аудиторией, мстительно жаждавшей карающей дани. Ллойд Джордж и французский премьер-министр Клемансо, главные представители Британии и Франции на переговорах, едва ли могли показаться дома с добычей всего» в 40 миллионов долларов без риска политического линчевания. Тогда Ллойд Джордж придумал очень мудрый выход — оставить сумму неназванной и предоставить ее окончательное определение комиссии экспертов, которая должна будет выдать результат через два года, к маю 1921 года. Эту взрывчатую смесь в текст договора ловко вставил Джон Фостер Даллес — нью-йоркский адвокат, вращавшийся в высших сферах, — в форме печально известной 231-й статьи, вошедшей в историю под названием «вопроса о виновниках войны» (Kriegsschuldfrage). Согласно этой статье Германия была принуждена принять на себя всю ответственность и, таким образом, подписать «чек на предъявителя» «за причинение всех потерь и ущерба, понесенных союзными державами и их народами, вследствие войны, навязанной им агрессией со стороны Германии».
Общая сумма добычи, которую предполагали отнять у Германии, была победителями эмпирически разделена следующим образом: 50 процентов Франции, 30 процентов Британии и 20 процентов остальным, менее пострадавшим и менее значимым союзникам (104).
Послужив своей цели, приманка из четырнадцати пунктов была разорвана и выброшена в мусорную корзину. Глашатай и автор изложенных в них принципов Вильсон, словно дешевые часы, которые однажды слишком сильно завели, а потом выбросили, судорожно «потикал» и сломался: в Париже президент серьезно заболел. Он клялся, что не будет никаких аннексий, однако молча согласился на оккупацию Германии союзниками; он обещал, что не будет никаких компенсаций, но согласился на односторонние репарации. Он клялся выкорчевать «тайную дипломатию» и спокойно наблюдал, как его союзники именно таким способом цементируют договор: когда германская делегация в конце апреля прибыла в Париж, чтобы 7 мая 1919 года ознакомиться с содержанием, Ллойд Джордж, спотыкаясь, зачитал текст, который ни он, ни другие полномочные представители союзников до этого ни разу не видели в законченном виде (105). Все они яростно спорили и торговались, но рука, компактно записавшая итог этой склоки, так и осталась скрытой.
Когда до немцев дошла суть представленного им договора, они буквально онемели. Потом, в какой-то степени собравшись с духом, они пригласили своего шефа, министра иностранных дел графа Ульриха фон Брокдорф-Ранцау — того самого, которого в 1917 году одурачил Парвус Гельфанд*,
* См. главу 1.
— с тем чтобы он выступил с дипломатическим официальным протестом: в своей длинной речи Брокдорф пожаловался на «нарушение договоренностей, подписанных в условиях перемирия. Желая оскорбить своих слушателей, Брокдорф говорил сидя» (106).
В Берлине депутаты рейхстага (парламента) встретили весть о договоре ревом страшного недовольства. В самом же Версале германские дипломатические представители выступили с контрпредложением: в мастерски составленном ответе объемом 443 страницы, отредактированном в соответствии с первоначальным вильсоновским проектом, один за другим отвергались все статьи договора: Германия предложила ограничить размер репарации 25 миллиардами долларов, «а большая часть территориальных изменений была отвергнута, за исключением тех, необходимость которых основана на самоопределении» (чем была подтверждена точка зрения Вильсона) (107). Германская сторона привлекла для обоснования своей позиции даже старейшину социологии Макса Вебера, так же как сделал это Ленин несколько лет назад, заявив, что война была грехом всех держав (108).
