Мастер. – А эта улыбка? А эта улыбка у покидающих нас навеки, которой добивался Шидловски даже у тех, кто был в жизни всегда серьезен! А настроение! А настроение, прекрасное настроение, которое сохранялось у родственников еще неделю! В мою память врезался эпизод, когда вдова, провожавшая мужа в последний путь, во время надгробной речи не выдержала и закричала: «Браво, Гюнтер!» И долго не утихали аплодисменты над усыпалищем того счастливца, которому так блестяще удалось отойти от нашего бренного полустанка. Вот чего добивался Шидловски! Вот чего добивался этот человек. Собран. Спокоен. Отзывчив. С удивительно мягким голосом и длинными музыкальными пальцами. А как он двигался!
Пфлюгер и Диц. – Но это от природы, Мастер!
Мастер. – Не только от природы, друзья! Он очень много работал над собой. Он работал над собой с детства. С ранних лет. Говорят, родителям едва удавалось выгнать с кладбища маленького Шидловски, да и то глубокой ночью, где юноша изучал каждый камешек, каждую трещинку в земле. То и дело за городом в позднее ночное время раздавался родительский зов: «Гюнтер! Пора спать, Гюнтер!» Но и двух часов сна ему вполне хватало для отдыха… И после скромного завтрака: пудинга и компота вновь появлялся на излюбленных тропках, где и научился великому искусству – оказаться рядом, угадав час. Он рос, работал, жил скромно, отказывая себе во всем. Даже в семейном счастье и плотских удовольствиях, хотя и были от него без ума почти все женщины нашего округа. Даже замужние ускользали из брачного ложа и ночью возле кладбищенского ограждения, таясь, любовались подготовками этого удивительного человека. Некоторые, самые нетерпеливые из них, предварительно договорившись с Гюнтером, нарочно делали усилие над собой и искусственно приближали последний час, чтобы как можно быстрее свершился таинственный процесс и ласковые пальцы гения наконец прикоснулись к подрумяненному лику под эти чудесные мелодии, настолько знакомые нам всем.
Говорят, Шидловски настолько хорошо понимал людей, с которыми имел дело, что нашел язык с уже погребенными. Есть свидетели так называемой ночной переклички, которую он иногда устраивал у насыпей и калиток. Происходило это примерно так: Шидловски называл имена, а в ответ – благодарности. Он – имена, а в ответ – благодарности. «Вебер! Вайс! Хельценбайн!» А в ответ: «Спасибо, Гюнтер!» Были и другие, еще более теплые слова.
Диц. – Кто это такие, Мастер?
Мастер. – Вебер, Вайс, Хельценбайн – это, пожалуй, самые внушительные работы Шидловски. Это его гордость. Это должно стать всеобщим достоянием. Да… вот еще что, друзья. Нам сегодня предстоит Баумштайн… Я понимаю, что это немного преждевременно… Но пока есть возможность потренироваться; надо попробовать. Никогда нельзя упускать возможность.
Пфлюгер и Диц. – Баумштайн!
Мастер. – Баумштайн!
Пфлюгер и Диц. – Баумштайн!
Мастер. – Спасибо, я думаю, что этого пока достаточно, важно ведь тоже не перегореть. Сейчас, к сожалению, день, а не ночь. Да что там говорить, сам Шидловски не любил дневные тренировки, поэтому днем предпочитал надевать черную повязку на глаза.
Пфлюгер и Диц. – Но ведь через черную повязку не видно, Мастер!
Мастер. – Человек, владеющий шестым измерением, видит через черную повязку лучше, чем в два монокля! Остальное – реакция. Главное – чувствовать пространство и успеть вовремя отпрянуть, встретив препятствие, скажем, холмик или бюст. Некоторым движениям мне удалось научиться. Вот они, движения Шидловски.
Холмик! Бюст! Холмик! Бюст! Повторяйте за мной! Холмик! Бюст!
Пфлюгер и Диц. – Холмик! Бюст!
Мастер. – А вот более сложные движения… А вот любимое движение Шидловски! Нравится?
Пфлюгер и Диц. – Да, Мастер!
Мастер. – Пфлюгер, Диц, наденьте повязки, иначе вы ничего толком не разглядите. Приготовились?!
Пфлюгер и Диц. – Готовы, Мастер!
Мастер. – Баумштайн!
Пфлюгер и Диц. – Баумштайн!
Мастер. – Баумштайн!
Пфлюгер и Диц. – Баумштайн!
Мастер. – Пфлюгер! Диц! Где вы?! Куда подевались, друзья?!
Пфлюгер и Диц. – Мастер, ну зачем? Ну зачем эта унизительная проверка?!
