— Вера!.. — близкий, четкий и невероятно родной голос, с опознаванием которого, боясь поверить, несколько секунд она металась в клетке слуховой памяти, как в застрявшей кабине лифта, чуть-чуть иначе интонировал, чем прежде… — Сейчас я назову себя, и надеюсь, вы припомните такого вот несуразного, занудливого, хотя и искренне преданного вам…
Она завыла в трубку… Зашлась… Сидела на тахте, качаясь из стороны в сторону…
Он растерялся… Молча слушал ее стенания… Наконец бодро проговорил:
— Ну, хорошо! Значит, меня помнят… Я доволен твоим жертвоприношением, Авель. Я доволен… Ну, хватит, Верочка… — сказал он, немного погодя… — подите высморкайтесь и глотните чаю. Я подожду… Не волнуйтесь, я подписан на дешевый тариф… Или, давайте перезвоню через часок?
— Нет!!! — крикнула она, испугавшись, что порвется эта зыбкая звуковая нить… — Не надо… — и, как ребенок, высморкалась в подол пижамной куртки, успев подумать, что он, со своими, небесной белизны, платками сейчас бы взвился, если б мог увидеть это безобразие… — Я как-то… Я… не была готова, Лёня…
— Вы не были готовы к тому, что я жив?
— Идите к черту, зануда!
— Вот это другое дело! Слушайте, Верочка, звонок мой деловой, поэтому в двух словах о себе скажу только следующее. У меня все в порядке, кроме того, что пять лет назад умерла мама. Я себе тут тихо-мирно работаю, и вполне приспособлен к постепенному старению, — крыша над головой, тачка, колбаса и сыр, и даже огурец соленый по субботам… А звоню вот почему…
Далее он гладким, и почти опереточным речитативом поведал о том, что одна из самых престижных и старых здешних галерей заинтересована в выставке именно «узбекского» периода «Вьеры Счеглов», а местная община богатых бывших ташкентцев, тоскующих по жактовским дворикам середины прошлого века, готова поддержать двумя долларами издание каталога и широкую рекламу повсюду, чтобы всяк сущий в ней язык…
Вера слушала этот голос, этот неподражаемый голос с правильным четким выговором, точными ударениями и — как говорил дядя Миша — «завершенной пластикой фразы»… Просто слушала голос, не вникая… У нее было чувство, что когда-то давно она заблудилась и очень долго блуждала в таких дебрях, на таких пустырях, что даже ангел-хранитель потерял ее следы, а теперь вот нашел, и все будет в порядке, теперь она будет навсегда уже присмотрена… И будет слушаться, и ни за что не отойдет ни на шаг…
— Чикаго? — спросила она… — Значит, вы живете в Чикаго… Это, кажется, недалеко от Милуоки?… Три года назад у меня была там выставка, в Милуоки…
— Я… знаю… — поколебавшись, сказал он. — Я приезжал… Видел эту выставку… Вы очень выросли, Вера…
— Вы… были в Милуоки?! — выдохнула она.
— Ну да, я же говорю, что специально приезжал туда, когда узнал о выставке.
— Почему же… почему вы не разыскали меня? Какого черта вы не разыскали меня?!
— Во-первых, перестаньте на меня орать, — спокойно проговорил он. — Во-вторых, я вас видел, и довольно близко, из-за колонны. Вы абсолютно не изменились, чего нельзя сказать обо мне. Все такая же худая и мрачная, не понимаю, кому это может нравиться… Ну? Что вы умолкли? Жалеете, что в меня невозможно запустить тапочком?
— Лёня. Почему. Вы. Не подошли. Ко мне… — задыхаясь, медленно проговорила она, чувствуя, что все кончено, и это уже не он, не ее долговязый ангел-хранитель, а какой-то совсем чужой человек, безразличный и респектабельный… И ощущение, что ее нашли навсегда, улетучилось…
— Потому. Что… — сказал он так же невозмутимо, — потому что мне не о чем было говорить с баронессой Дитер фон Рабенауэр…
— Но сейчас же вы звоните ей! Он рассмеялся и сказал:
— О нет! Не ей… По моим сведениям, фрау Дитер фон Рабенауэр благополучно почила в бозе. Осталась придурошная Вера Щеглова. С этой я знаком.
Она швырнула трубку… Стянула с себя пижаму, бросила ее на пол и, голая, вышла на кухню. Склонилась к крану и долго жадно, с колотящимся сердцем пила холодную воду, лакая из бьющей струи, как загнанная волчица. Вошла в ванную, пустила воду в душе… Телефон звонил опять… переставал и снова принимался звонить. Ничего, пусть проветрится, пусть поразмыслит, и вообще, пусть выбирает выражения!
Сейчас, стоя под вялыми струями воды, она вспоминала тот вечер в Милуоки, накануне открытия выставки.
Дирекция галереи поселила ее в небоскребе «Хилтона», в самом центре серо-коричневого даунтауна…
С самого начала она чувствовала себя не в своей тарелке: после долгих и нервных переговоров с куратором галереи — они не сходились в концепции выставки, а значит, и в отборе картин, а Дитер в то время уже устранялся от ее дел, — был наспех заключен компромисс. Потом выяснилось, что издание каталога задерживается. Затем задержался самолет из Нью-Йорка… Словом, усталая и невыспавшаяся, Вера вошла в номер, дождалась, пока внесут ее чемодан, выдала доллар пуэрториканцу-носильщику и, даже не приняв душ, завалилась спать…
Проснулась она вечером…
