— Да, я уверен, что все так и было, — ответил Джо. Не послышался ли мне сарказм в его голосе? — А теперь идем отсюда, — потребовал он. Больше всего на свете в тот момент мне был нужен человек, который убедил бы меня, что во всем виноват вышибала, или помог придумать какое-нибудь иное логическое объяснение. Но было видно, что Джо на эту роль не подойдет. Мне не оставалось ничего другого, кроме как плестись вслед за ним, читая про себя молитву: лишь бы Сара была дома. К сожалению, дома ее не оказалось, однако в глубине души я сама знала, что она могла бы мне сказать.
«Перестань жить в мире фантазий! — закричала бы она, теряя терпение. — Забудь о нем и найди себе парня, который не будет рок-звездой-засранцем и сможет уделять тебе время! — Затем я представила, как она закатывает глаза и добавляет: — Даже не знаю, зачем ты так с собой поступаешь».
Конечно же, моя воображаемая Сара была права. Пора было двигаться вперед. Тогда я приняла решение: я официально выхожу на охоту за мужчинами. И никто не мог помочь мне в этом так, как Жерар.
Жерар был чрезвычайно женоподобен, и простая, сентиментальная девчонка, жившая во мне, очень ценила это качество. Роста мы были почти одинакового, но он отличался завидной худобой, что, вкупе с бледным лицом и гибкими, как ивовые прутья, конечностями, приближало его к эстетическому идеалу героинщиков всей земли. Впрочем, Жерару, любившему экспериментировать с клубными наркотиками, в частности с «экстази», хватало ума, чтобы не пробовать героин, но выглядел он так, будто давно уже сидит на игле. Жерар обладал превосходным чувством цвета и часто перекрашивал волосы, используя их в качестве палитры для формирования своего нового стиля. Это ему удавалось настолько хорошо, что я позволяла ему красить и мои волосы тоже: от зеленоватого блонда полосками до вишневого, со всеми промежуточными остановками. Но больше всего мне нравилось в Жераре то, что его вкус в мужчинах полностью совпадал с моим.
Мы часто ходили вместе в клубы и бары и играли в «гей или натурал?», выбирая себе фаворитов. Исходя из внешних данных, кто-то из нас подходил к привлекшему наше общее внимание объекту, вел короткую беседу и подавал сигнал другому. Например, я заговаривала с парнем и выясняла, что он все же гетеросексуален. Тогда я прикладывала руку к подбородку, давая понять, что парень не просто натурал — он меня еще и интересует, а значит, Жерар пусть продолжает поиски. Если парень был геем, я скрещивала руки на груди, сигнализируя: Жерар, поди-ка сюда, я вас познакомлю. Если же парень оказывался скучным, странным или просто не подходил нам, я просто заканчивала разговор и возвращалась к Жерару. Это была эффективная система, работавшая в обоих направлениях, и благодаря отменному вкусу моего друга я несколько раз побывала на удачных свиданиях и даже пару раз потрахалась.
Помимо парного съема и редких концертов, к любимым моим развлечениям относились также прогулки по улицам города. Выйдя из квартиры, я шагала куда-то в южном направлении и на долгие часы терялась в этом бесконечном разнообразии, что обогащалось с каждым пройденным кварталом. Старушки в шезлонгах у особняков «Маленькой Италии»; лабиринты Чайнатауна и его базары, полные экзотических рыб и омерзительных висящих туш; пустынные, похожие на складские коридоры улочки Сохо; ярко выкрашенные бакалейные лавки и захолустные лавчонки Нижнего Ист-Сайда, где я покупала себе поношенную одежду под звуки сальсы, ревущей из окон жильцов; и, конечно же, Гринвич Виллидж — скопление кофеен, гей-баров и книжных магазинов.
Хотя наша квартира была уж слишком тесна для четверых, мы все оказались достаточно занятыми людьми, чтоб не толпиться там постоянно. Жерар проводил дни в университете, а ночи — в клубах, Джо ходил на концерты с приятелями с работы, а Сара познакомилась с парнем в греческой православной церкви и часто ночевала у него, особенно на выходных, что, в общем-то, едва ли соответствовало православной морали.
Оттого я очень удивилась, когда однажды в пятницу, вернувшись с работы, застала Сару плачущей на диване.
— Что случилось? — спросила я, отбросив пальто.
Ее ответ представлял собой истерическую смесь рыданий и жалобного воя. Я не смогла разобрать ни единого слова.
Я присела рядом с нею и крепко ее обняла.
— Что такое, солнышко? — Сара всегда отличалась невероятным самообладанием, поэтому я сразу поняла, что дело плохо.
Ей понадобилась целая минута, чтобы взять себя в руки и огорошить меня следующим известием:
— Я беременна, — выпалила она.
— Черт. — Ничего лучше мне в голову не пришло. — А Тасо знает?
Она покачала головой.
— Я не знаю, что мне делать, — опять взвыла она.
Я обняла ее и принялась успокаивать. В кои-то веки в роли опекунши выступила я, и мне, признаться, было приятно заботиться о ком-то.
