— Привет, — сказала я. — Как будешь готова, заходи. Обсудим события сегодняшнего дня.
Она повесила трубку, и уже в следующую секунду дверь кабинета отворилась. Улыбка на ее лице говорила о том, что надежда еще не потеряна.
— Мы заказали на обед жареное мясо, может, ты тоже захочешь перекусить. — Эта женщина не хуже меня знала, как благотворно сказываются на моем расположении духа всякие вкусности.
Я обдумала ее предложение.
— Возможно, — ответила я. — Хотя я не очень-то голодна.
Тогда Кейси посмотрела вниз и заговорила вдруг с необычайной нежностью:
— О, Рагглз пришла сюда, чтобы подбодрить тебя! Как же ты сюда попа…
И тут Кейси закричала — да так пронзительно, что у бедной собачонки могло открыться ушное кровотечение, — и запрыгнула на мой кофейный столик.
— Что?! Что случилось?
Кейси замерла, не в силах шелохнуться от ужаса.
— Крыса! — наконец-то выпалила она. — Крыса!!!
Я забралась с ногами на стул и взглянула на пол.
Таки да — там сидела крыса. Жирная, мохнатая, клыкастая крысища подергивала носом и шевелила лысым хвостом — настоящая красавица. С самого начала, когда мы только въехали сюда, сотрудники жаловались на крыс, но ни мне, ни Кейси еще не доводилось встречаться с нашими соседями лично. И вот — довелось.
Крыса шастала по моему кабинету, как будто он принадлежал ей.
Меня вдруг затошнило.
Спрыгнув со стула, я выбежала мимо опешившей Кейси в коридор, а оттуда — распахнув стеклянные двери и миновав вестибюль — в женский туалет. Ворвалась в кабинку и исторгла свою утреннюю колу прямо на белый фарфор.
Вытерпев еще несколько рвотных позывов, я наконец смогла вдохнуть полной грудью. Нащупала стену, чтобы было на что опереться. Итак, тошнота… Что ж, добрый знак.
Я еще раз набрала полные легкие воздуха, выдохнула и задрала юбку. «Раз уж я здесь, можно заодно и пописать», — решила я.
Но не успела я опомниться, как слезы тропическим ливнем оросили мою блузу от «Анны Суи».
У меня начались месячные.
Еще один неудавшийся курс лечения бесплодия. И очередная весьма прозрачная угроза от Степфордских Близнецов. День обещал быть просто прекрасным.
Чтобы забыть о своих тщетных попытках забеременеть, я решила переключиться на обдумывание беседы с Эллен и Лиз, но тут же погрузилась в настоящую депрессию. Я вспомнила одну песню «Talking Heads» — «Once in a Lifetime», в которой Дэвид Бирн озадаченно вопрошает: «Как я здесь очутился?» Ход мыслей постепенно привел меня к самому мрачному периоду моей жизни.
Мне было четырнадцать, и я только что уехала из деревенской коммуны в Джорджии.
Да, из коммуны. Но не религиозной, как, например, у Дэвида Кореша[7]. Это была хипповская коммуна: «мы против истеблишмента», «мы живем натуральным хозяйством», «мы за сохранение энергии», «мы даем нашим детям домашнее образование». И в этой коммуне мне и моему брату Алексу обеспечили довольно счастливое, пускай и не совсем обычное детство.
Родители мои были родом с северо-востока. Они познакомились, когда работали в Йельском университете: мама — преподавателем живописи, папа — профессором философии. Послушавшись одного из своих наставников, они оба бросили строгость академической деятельности ради коммунального быта на ферме близ Афин.
Вспоминая, какой мама была в то время, я всегда вижу ее в широких хипповых джинсах. Руки ее измазаны грязью. У нее длинные, прямые светлые волосы, на коже — неизменный загар, а на щеках появляются задумчивые ямочки всякий раз, когда она на чем-либо сосредоточена — например, на работе за гончарным кругом.
Керамика была ее первой любовью. Я искренне полагаю, что лепить горшки ей нравилось куда больше, чем проводить время с отцом, мною, Алексом и всеми нами, вместе взятыми. В гончарной мастерской она сидела часами, и порой мне казалось, что, если бы мы ее оттуда не забирали силой, она бы могла обходиться без сна, еды и всего остального. Когда мы отвлекали ее от вращения круга, она походила на пациентку, едва вышедшую из комы: растерянно моргала и смотрела на нас так, будто бы отказывалась узнать. Забавно, что очень немногие ее изделия в конечном итоге попадали в обжигательную печь. Большинство неоконченных, высушенных на воздухе, готовых рассыпаться в любой момент поделок стояли на полках и ждали неизвестно чего. Вряд ли мама сама знала, чего они ждут.
