Одна моя детская травма вспоминается первой, если я хочу привести пример противостояния собственных инстинктов и родительских уроков. Мне было семь лет, когда в коммуне поселился Бэй. Ему было, должно быть, немного за двадцать; я помню, что считала его довольно старым, практически таким же древним, как родители. Но, несмотря на разницу в возрасте, я втрескалась в него по уши.
Бэй в шутку называл себя «шатуном-болтуном» из-за своей неспособности подолгу оставаться на одном месте. В коммуне он прожил около года — довольно солидный, по его меркам, срок.
Мы с Алексом обожали Бэя, потому что он говорил с нами как со взрослыми и всегда показывал, как мы ему дороги. Помню, он однажды сказал Алексу, что тот вырастет великим мыслителем. Мне же он прочил будущее великой сердцеедки — такой я была красавицей. Я не вполне понимала, что он имеет в виду, но слова его запали мне в душу. В те годы я была нескладной тощей девчонкой, и больше никому не приходило в голову связывать меня с понятием «красота».
Бэю, похоже, тоже нравилось быть с нами: мы играли в шашки или прятки, или же он попросту рассказывал о своих скитаниях. Больше всего я любила именно его истории. Он рассказывал, как обучился мореходному делу в Греции, как взбирался на холмы в Швейцарии или бродил по дорогам Патагонии, волоча за собою сломанный мотоцикл. Все эти истории распаляли мое воображение, позволяя мне вырваться за пределы нашей деревни в Джорджии. Я могла слушать его бесконечно.
Но лучше всего я помню, насколько Бэй был хорош собой. Его развевающиеся на ветру волосы, опаленные солнцем; здоровый золотистый загар; глаза цвета аквамарин; ямочки на щеках — такие глубокие, что их было видно даже сквозь неизменную белую щетину. Он был похож на парня из рекламы. Ну просто глаз не оторвать.
Да, я с самого начала знала, что такое «шатун», и — да, я знала, что рано или поздно Бэй уйдет. И все-таки в тот день, когда он сказал, что уезжает, мое сердце разбилось. Я плакала навзрыд и, помню, все придумывала, как бы задержать его подольше. «Милая моя, я же шатун, я шатаюсь по свету, — сказал он, утирая мне слезы. — У меня наготове столько историй о тебе, которыми я хочу поделиться с людьми по всему миру. Как же у меня это получится, если я останусь здесь?»
Папа утешил меня лекцией об умении избегать привязанностей: «Ибо в конечном итоге люди либо уходят, либо подводят тебя». Таким образом он выражал свое исковерканное представление о самодостаточности, а не призывал к недоверию, как могло показаться. «Из всех людей по-настоящему рассчитывать можно лишь на себя», — любил повторять он.
На память Бэй оставил мне тряпичную куклу, которую я очень полюбила и назвала в его честь. Эта кукла стала моей неизменной спутницей. Бэй сидел рядом, пока я ела, и согревал по ночам, когда я сжимала его в объятиях.
Из-за того что я постоянно таскала Бэя с собой, он вскоре порядком истрепался. Глаза его вылезли из орбит, и он потерял столько набивки, что стал почти плоским. Дырочка в шее разрослась до большущей прорехи. Дошло до того, что голова у него перестала держаться прямо.
На починку Бэя мама тратила больше времени, чем на ремонт нашей одежды. Наконец, ей надоело зашивать ему шею, и она просто обмотала ее клейкой лентой. Выглядел он, спору нет, идиотски, но я была счастлива: кукла была целая, кукла была со мной.
Как-то раз мы отправились на пикник возле университета. Разумеется, я взяла с собой Бэя. Когда мне захотелось пописать, мама повела меня в общественный туалет, оставив папу с Алексом бросать фрисби.
Вернувшись, я не обнаружила Бэя на нашей подстилке. Стоит ли упоминать, что я пришла в ужас. К поискам подключилось все семейство. Пока наконец Алекс не заметил на траве следы поролона, ведшие к собаке, которая сжимала истерзанного Бэя в пасти. Пока мама пыталась меня успокоить, папа огласил свои наметки к трактату о равнодушии к собственности.
Поэтому, возможно, моя склонность привязываться к людям была ничем иным, как бунтом против отцовских правил. Мне сложно было отпустить Джо Драйера, хотя наша дружба вконец разладилась. Мне сложно было отпустить Ричарда Руиза, хотя он вел себя не так, как подобает влюбленным юношам. И от мысли, что мне придется расстаться с лофтом, моей первой серьезной покупкой, сердце мое обливалось кровью. Даже расставание с вещами проходило нелегко. Если я уверена, что замысел осуществим, мне очень трудно от него отказаться.
Папа, наверное, скривился бы от отвращения, увидев, каким скопидомом я выросла. И потому я чертовски часто думала о нем, когда готовилась вступить в новую эру — эру добровольных расставаний.
Я рассталась с ЭКО и самой идеей материнства — во всяком случае, пока. Мы с Джошем готовы были рассмотреть другие варианты, но позже, после заслуженного перерыва. Все важные решения по этому вопросу мы отложили, по меньшей мере, на год.
