Ко времени возвращения Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны из ссылки и освобождения первых политзаключенных из тюрем и лагерей, то есть к началу восемьдесят седьмого года правозащитное движение было КГБ практически полностью уничтожено, а демократическое движение еще не появилось. Единственным промежуточным между ними исключением была небольшая группа так называемых «мирников» (движение «За установление доверия между Востоком и Западом»), злоключения которой я уже упоминал в главе об участии КГБ в перестройке.
После недолгого раздумья, суматохи и столпотворения первых месяцев, первоначального доверия к Горбачеву и даже наивного представления о том, что КГБ наименее коррумпированная в Советском Союзе организация, Андрей Дмитриевич естественным образом оказался центром демократического движения в России. Первая же его статья в СССР появилась уже в июне в журнале «Гласность» (с обещанной ему статьей в «Литературной газете» власти, естественно, Сахарова обманули), важнейшее общественно-демократическое движение «Мемориал» призванное не дать забыть о совершенных коммунистической властью и спецслужбами преступлениях, а главное, — не допустить их повторения, уже создавалось с его участием, одновременно шла работа в Межрегиональной депутатской группе и редкие дававшиеся ему выступления в Верховном Совете. В том, что там происходило, кстати говоря, очень любопытна роль не только Крючкова, но и Лукьянова.
Впрочем, Андрей Дмитриевич, хотя и не мог не понимать непростоту положения и биографий многих своих коллег — депутатов Верховного Совета и Межрегиональной группы и даже говорил с возмущением об положении искусно созданном там Лукьяновым, на самом деле не этим был озабочен.
Сахаров, на мой взгляд, был единственным, даже более бесспорным, чем Столыпин русским человеком в XX веке обладавшим подлинным, очень крупномасштабным государственным мышлением. Не зря же его, еще очень молодого, беспартийного и совершенно не чиновного, систематически приглашали на заседания Президиума ЦК КПСС, как раз в самые сложные и важные 50-е годы, когда Хрущев пытался сдвинуть страну со сталинского пути.
Кроме тысяч выступлений, заявлений, писем — в эти последние оставшиеся ему два с половиной года, а он, как и раньше, никому не мог отказать, если была надежда принести хоть какую-то пользу, главным в его жизни были основные, глобальные перемены, которые резко его выделяли из числа всех его современников и уж тем более из тех, кто пришел после него.
Стремясь утвердить в России демократию, Сахаров сразу же выдвигает, провозглашает свой первый лозунг: «Вся власть Советам!». На самом деле это продуманный и в деталях проработанный проект не просто отказа от партийного руководства и исключения шестой статьи Конституции СССР, а создание в стране стройной системы подлинного народовластия.
Сахаров был мало озабочен внесением тех или иных поправок в действующие в тоталитарной стране законы. Он сам разрабатывает проект совершенно новой Конституции для демократической России, где уже нет места ни власти КПСС, ни власти КГБ, ни национальному и социальному угнетению.
Видя, что времени остается все меньше, а противник гораздо сильнее, чем ему казалось, пока он был вне борьбы и еще доверял заведомо лживым уверениям, по призыву Сахарова незадолго перед смертью — 8 декабря в СССР проходит пока предупредительная всеобщая политическая забастовка.
Он был настоящий государственный деятель и вождь демократии при всей его скромности, деликатности и интеллигентности. Но хотя Сахаров внешне был очень уважаем, он не был ни услышан, ни понят во всем его значении для России ни при жизни, ни тем более сегодня. Единственно, где точно понимали исходящую от него опасность (любой авторитарный строй годится для всевластия спецслужб, но не демократия) был Комитет государственной безопасности СССР. Думаю, что там могли быть с Сахаровым связаны даже надежды (в первые месяцы после возвращения из ссылки), как на будущего беспомощного и, желательно, управляемого руководителя России, после которого КГБ и придет к власти. Но во-первых, вскоре оказалось, что Сахаров уже не идет ни на какие диалоги с ними (так же как Паруйр Айрикян, я, многие другие диссиденты), во-вторых, оказалось, что он совсем не беспомощен, а реальный, очень деятельный и стратегически мыслящий лидер, способный стать опорой и центром притяжения не только для русской интеллигенции, но и всех советских народов, а потому представляющий большую опасность для планов КГБ. Впрочем, там всех нас реалистически оценивали: кто полезен — надо рекламировать и продвигать, кто безвреден — тоже можно использовать, тех кто очень опасен надо уничтожать. Сахаров был опаснее всех.
