Мы говорили о создании Международного трибунала по чудовищным преступлениям, совершенным в Чечне, подозреваемые в которых – лидеры России: ее президент, премьер-министр и десяток других высших должностных лиц, а судить их будут два русских министра (юстиции и иностранных дел) и известнейший диссидент и общественный деятель, а также всемирно известные политические и общественные деятели стран Запада; экспертами являются крупнейшие русские юристы (к примеру, председатель Совета конституционного надзора СССР) и множество известных юристов из многих стран Европы и США, и все это будет производиться по строжайшей юридической процедуре, разработанной в Институте государства и права.
Пресс-конференция вызвала фантастический интерес, длилась часа три, сорвав две следующие. Шесть телевизионных камер непрерывно нас снимали, журналисты, толпившиеся не только в зале, но и в дверях и в коридоре, непрерывно задавали нам все новые вопросы.
Итог даже для меня, казалось бы, ко всему привыкшему оказался поразительным. Из пятидесяти журналистов лишь одному, Ротарю, да еще с большим скандалом, удалось поместить в «Известиях» небольшую заметку. Ни одна из телекомпаний, истративших километры пленки, не дала сообщения о пресс-конференции даже в хронике. Говорили, что на НТВ пару дней кто-то барахтался, но ничего не прошло и там. А ведь практически все журналисты, кроме Леонтьева и «Красной звезды» с ужасом и отвращением относились к этой войне. Еще не появилось пресловутой Доктрины национальной безопасности в области информации, разработанной генералом КГБ Сергеем Ивановым и Виктором Илюхиным, еще Глеб Павловский (тогда советник руководителя администрации президента) не предложил создать в администрации президента специальное подразделение по разработке мероприятий против независимых СМИ, но представление о «внутреннем источнике опасности» уже было повсеместно распространено. Жесткая цензура, самоцензура и страх самих журналистов были вполне реальны. И это оказалось куда действеннее, чем гуманистические переживания и профессиональный интерес к сенсационной новости. Ни один из иностранных журналистов не получил сообщения о пресс-конференции – видимо, русские помощники, выполняя полученное задание, аккуратно изымали их из приходившей информации. Вокруг трибунала, как и конференций о КГБ, создавалась плотная стена молчания, но я-то понимал, что в конце концов ее прорву, да и какие-то деньги тоже найду. Понимали это и в КГБ (ФСБ), и в действие вступил проект, тоже международный. Из книги Литвиненко становится очевидным, что руководил действиями директор ФСБ Барсуков.
Пока же я согласился с предложением Таирова, хотя подобные конференции не входили в разработанный план – начинать предполагалось с опроса свидетелей и сбора документов. Но сегодня это была если не единственная, то ближайшая возможность во всеуслышание объявить о создании трибунала, найти для него новых сторонников.
Шведы готовы были принять человек двенадцать. Борис Панкин жил в Стокгольме, из Варшавы приехал Збигнев Ромашевский; кажется, приехал на один день и Юрий Орлов из США; Сергей Сергеевич Алексеев, как и для круглого стола прислал из Свердловска очень серьезный доклад. Нас попросили к тому же для экономии взять своих переводчиков (фонда «Гласность») с русского на английский с тем, что местные переводчики будут вести перевод на шведский. Это было несколько странно.
В Стокгольм отправилась большая группа: члены оргкомитета Наум Ним, Алексей Симонов; юристы Александр Ларин, Татьяна Кузнецова, Мара Полякова; свидетели Липхан Базаева, Глеб Якунин (депутат Государственной Думы), Галина Севрук (от Комитета солдатских матерей). Должен был ехать еще один чеченец, но в последний момент он разыграл какие-то непреодолимые препятствия, сам Таиров (его в аэропорту как-то не было видно), администратор «Гласности» Андрей Парамонов, на котором и были все организационные задачи, и я.
Уже по дороге в Шереметьево я показал Маре Федоровне Поляковой, которая попросила меня за ней заехать, следовавшую за нами машину «наружки», где, по-видимому, был Литвиненко.
Мое в дальнейшем дурное к нему отношение как раз и объяснялось тем, что, описывая не самые важные детали попытки срыва нашей поездки, он ничего не пишет о ее сути, а ведь что-то, бесспорно, должен был знать – все-таки подполковник, а не простой «топтун».
В Шереметьево меня удивило, что вместо обычных одной-двух таможенных стоек работало пять или шесть. Вся наша группа тут же по ним весело разбежалась и была мгновенно пропущена и таможенниками и паспортным контролем. Только у Татьяны Георгиевны Кузнецовой, хотя ее, как и других, почти подталкивали таможенники, хватило ума и привычной заботливости к паспортному контролю не идти, а остаться рядом с нами – Липхан Базаевой, Андреем Парамоновым и мной, с которыми таможенники вели себя совсем иначе.
