Все, что происходило в эти дни, сразу же выстроилось в последовательную цепочку. Сперва Таиров водил меня по фондам, чтобы убедить, что деньги найти не удастся. Потом в аэропорту делалось все, чтобы группа наша была максимально ослаблена, а по возможности я вообще не попал бы в Стокгольм (с Нимом и Симоновым Таиров бы договорился). В Стокгольме, вопреки поведению всех нормальных фондов, которые заинтересованы в публичности своих действий, был снят самый большой зал, но даже толика информации не просочилась в печать. Чтобы мы увидели совершенно пустой зал, полное отсутствие интереса и шведов и шведской печати к трагедии в Чечне и к тому, что мы делаем. После этого уже нетрудно было бы перекупить трибунал. По возвращении в Москву я с запозданием услышал от норвежского журналиста, который много помогал «Гласности» на начальном этапе (именно благодаря ему я был корреспондентом газеты «Моргенбладет») с отвращением сказанную фразу:
– Таиров – известный советский агент влияния в Германии и скандинавских странах. Зачем вы вообще имели с ним дело?
Потом еще кто-то сказал, что его брат, полковник, – начальник следственного управления КГБ Узбекистана.
И тем не менее ничего у Барсукова не получилось, более того – трибунал стал гораздо известнее в мире, и даже за подброшенный патрон в аэропорту должен был следовать скандальный для ФСБ суд. По поводу патрона почему-то я, а не Липхан Базаева или ее адвокат Кузнецова, получил официальное уведомление Таможенного комитета о том, что никакого патрона в вещах Базаевой обнаружено не было, а вот с пресс-конференцией, которую нам надо было провести, меня ждала неприятная неожиданность.
Накануне вечером в нашем маленьком офисе в 1-м Колобовском переулке – это была двухкомнатная квартира Димы Востокова, которую он начал нам сдавать после того как женился и ушел из «Гласности», – собрались члены оргкомитета. Правда, Мельникова, вытеснившая основателей Комитета солдатских матерей и входившая в оргкомитет только «в личном качестве», как она сама оговорила свое участие, почему-то попросила у меня разрешения прийти со своими сотрудницами – я с некоторым удивление согласился, и она пришла с пятью. Из Стокгольма мы уехали утром, поэтому остальным участникам слушаний мы с Андреем о вечерних и ночных разговорах с нами ничего не успели рассказать. Тут мы все пересказали: для меня было очевидно, что мы должны говорить не только о подброшенном Липхан патроне, но и обо всей многоходовой операции КГБ, в которой Таиров играл главенствующую роль. И вдруг неожиданно завопили тётки, конечно, именно с этой целью приведенные Мельниковой и не имевшие никакого отношения к трибуналу:
– Все это ваши субъективные представления, Сергей Иванович, об этом нельзя говорить на пресс-конференции!
Тётки вопили в маленькой комнате хором и поодиночке и вдруг их начали активно поддерживать Наум Ним и Алексей Симонов. Почему для них мнение совершенно посторонних (среди которых была, правда, Ида Куклина, сделавшая на наших конференция о КГБ пару докладов о работе ГРУ и, как потом выяснилось, близкая к этой организации) оказалось убедительнее нашего с Андреем рассказа, да и всего другого, что выяснилось с информацией и залом в Стокгольме и от чего они быстренько ушли в Шереметьево, но в чем уж точно сомневаться не могли.
Я еще раз повторил, что это не мое личное мнение, при всех разговорах присутствовал Андрей Парамонов, которого я просил не уходить, хотя ему очень хотелось спать. Андрей меня вяло поддержал. Но бабы продолжали вопить, их теперь активно поддерживали Ним и Симонов. Провели голосование – на моей стороне оказался только только Володя Ойвин. Остальные считали, что надо благоразумно молчать. Мельникова, кстати говоря, через полгода получила «паранобелевскую премию» от какого-то другого фонда, тоже, конечно, как и фонд Улофа Пальме управляемого из Москвы. Российская печать с упоением это расписывала.
Я сказал, что в укрывательстве международных операций КГБ принимать участие не буду и что если оргкомитет трибунала именно такой, каким он сегодня оказался, пожалуй, я и в нем принимать участия не буду и уж лучше уеду к жене и дочери в Париж.
По-моему Ним и Симонов были довольны, кто-то мне сказал, что и без меня обойдутся, и на следующий день они провели пресс-конференцию, на которой ни слова не сказали об операции КГБ.
Прошло недели три. Делами трибунала я больше не интересовался. Снова позвонила Лена Ознобкина и сказала, что хотела бы встретиться, не мог бы я приехать к ней. Я приехал, там был Наум Ним. Они спросили меня, не переменил ли я своего решения.
Я ответил, что с организациями и людьми, прикрывающими международные операции КГБ, ничего общего иметь не буду. Тогда Наум спросил:
– А как были собраны члены трибунала?
– Это мои знакомые, которые мне доверяют, – пожал я плечами, – можете написать каждому из них – может быть, они согласятся сотрудничать. Мешать этому я не буду, но и рекомендовать вас не могу. Наум и Лена начали меня уговаривать:
