Началось все, как и перед поездкой в Стокгольм в 1995-м (начало трибунала по Чечне) с того, что я обратил внимание: не один-два, а все пункты досмотра багажа в Шереметьево действуют и, соответственно, все участники конференции не стоят в одной очереди, а беспрепятственно и быстро проходят к паспортному контролю.
Я подошел с Сергеем Роговым – директором Института США и Канады – к стойке досмотра (говорил с ним о деле мнимого шпиона Сутягина), и нас почти подтолкнули к паспортному контролю. У меня в кармане были разрешенные тогда по закону три тысячи долларов, завернутые в банковскую квитанцию об их покупке. Но отдать ее я не успел. Зато в «накопителе» уже было человек пять сотрудников милиции, которые, очевидно, по материалам «наружки» все это знали, их металлоискатель был настроен так, что эти три тысячи зазвенели, как будто я был в бронированных доспехах, и эти поджидавшие милиционеры стали выводить меня, не обращая никакого внимания на банковскую квитанцию.
После нагло прерываемого телефонного разговора с Макфолом, статьи в «Вашингтон пост» об этом и второй готовящейся (она появилась на следующий день в «Нью-Йорк таймс») после четырех часовой задержки самолета я все же попал в Чикаго.
Шел второй день конференции, все присутствующие, конечно, знали из газет, что произошло, и тут начался спектакль, омерзительность которого я до сих пор не могу забыть. На сцену попросился Лукин (главный защитник прав человека в России, согласившийся, в отличие от меня, сменить в аппарате президента Сергея Ковалева и виртуозно умеющий делать вид, что, покрывая бандитов, сам он бандитом не является). Лукин с радостью отметил, что мне удалось приехать на конференцию, а потом стал пространно рассуждать о том, что это враги Путина пытались мне помешать выехать из Москвы. Как они пробрались в КГБ и прерывали наш разговор с Макфолом он, правда, не уточнил. Может быть, именно потому, что выступление Лукина звучало недостаточно убедительно для Бжезинского, Кэмпелмана и ста других американских политиков, довольно хорошо понимавших положение в России, вслед за Лукиным попросил слово Борис Немцов и с еще большим жаром стал всех убеждать, что враги Путина не дремлют, провокация с Григорьянцем – это дело их рук, и мы все должны поддерживать демократа до мозга костей – российского президента.
Поскольку я должен был выступать в первый день, а успел лишь во второй к обеду, было решено, что я буду говорить на прощальном торжественном ужине. Но у меня уже не было сил после двухдневных приключений и ничего серьезного с концептуальной точки зрения я не сказал. Но и тут Борис Немцов, поскольку штатных переводчиков за ужином не полагалось, вдруг вызвался меня переводить, но все упоминания о КГБ, о том, что творится в России, аккуратно пропустил. Мой английский недостаточно хорош, чтобы выступать, но я понимаю, что говорят и как меня переводят. Самое противное во всем этом было то, что большинство американцев хорошо знали русский язык, но ни Лукину, ни Немцову не было стыдно.
Потом мне сказали, что Лукин рассчитывал стать послом в США; к чему стремился Немцов, я не знаю, но возможность здороваться с ним я утратил.
Были, впрочем, и вполне приличные люди. Был Коновалов, который даже в Шереметьево, когда меня выводили, попытался возмутиться и действительно был рад видеть меня в Чикаго. Был Илларионов, выступавший у нас в «Гласности» весной 1998 года с предупреждением о неминуемом дефолте, если не будет понижен курс рубля и сказавший мельком замечательную фразу:
– Я не новый русский, я – старый русский.
Тогда он был финансовым советником Путина, и я ему мельком сказал, что есть немало арестов по политическим причинам.
– Разве у нас есть политические заключенные? – рассеяно спросил Илларионов, попросил ему позвонить и дал визитную карточку с кремлевским телефоном, по которому, конечно, невозможно было дозвониться.
