Подробностей я не знаю – Алик об этом никогда не говорил, да и Арина говорить не хочет, но якобы по требованию Милана очередная зарплата Алика и Арины тоже без предупреждения оказались вдвое ниже (до этого они получали гораздо больше других сотрудников). Алику за год до этого была сделана (благодаря хлопотам Ирины Алексеевны – медицинской страховки у него не было) сложная операция и добыта еще более роскошная государственная квартира, но работал Алик уже совсем мало, опять начал пить, и требования Милана о понижении его высокого оклада были, вероятно, оправданы. Ирина Алексеевна, очевидно, уже не была в состоянии Алику и Арине это сказать, а они не могли с этим смириться и в конце концов оба оказались уволенными. И тут началось то, из-за чего я все это и решил написать – отвратительное вранье, вплоть до клеветы, в адрес Ирины Алексеевны всех тех, кто должен был стать ей верной поддержкой в этом беспримерно трудном положении.
Начал и затеял эту компанию Алик, но, может быть, она была рассчитана и задумана без него, но с расчетом на его реакцию, совсем другими людьми. В этот невыносимо тяжелый год природная осторожность несколько изменила Ирине Алексеевне, а может быть, внедрение в «Русскую мысль» стало более изощренным. Кроме Клода Милана появился некий отец Свиридов. Почему-то решила, что может чуть ли не управлять делами «Русской мысли», директор Библиотеки иностранной литературы Гениева, представителем газеты в Москве стал известный мне по личному опыту провокатор Елисеенко (о нем я пытался предупредить Ирину Алексеевну, она по обыкновению улыбалась, но ей уже явно было не до того).
Обиженный Алик Гинзбург, забыв обо всем, чем был обязан Ирине Алексеевне, бросился на нее в атаку. Мало того, он попытался подать на «Русскую мысль» в суд. Встретив меня однажды в Париже, неожиданно позвал выпить кофе и поговорить. Это было довольно странно – наши отношения, и без того не блестящие, недавно опять ухудшились, и виноват в этом был я. Желая хоть чем-то помочь жене и дочери, вынужденных бежать в Париж, и не имея никаких денег, я попросил его в Москве, где в это время он часто бывал и, как с восторгом говорил, «ногой открывал все двери», передать им маленькую коробочку, хотя и с серебряными, но старинными украшениями в надежде, что они их смогут продать. И не предупредил Алика, что они и впрямь чего-то стоят. У него почему-то возникли проблемы на таможне, легко разрешившиеся, но он был вполне заслуженно на меня сердит. Я, конечно, не хотел его подставлять – просто в это время иногда плохо понимал, что делаю.
За кофе Алик попытался мне все объяснить – он был такой маленький, худенький, совсем седой и нас уже так мало осталось, что мне очень хотелось во всем его поддержать (а ведь я много лет из-за него не печатался в «Русской мысли»). Но то, что я услышал, мне не казалось правильным. Начал он с того, что Милан со своей кипрской фирмой наверняка из КГБ или мафии. Это было возможно, хотя никаких доказательств не было. Потом перешел к христианской вкладке Свиридова, христианским передачам, которые вела по московскому радио Ирина Алексеевна, действительно, становившаяся после семейных трагедий и на девятом десятке может быть еще более религиозной. Из этого Алик тут же сделал вывод, что зависимость Ирины Алексеевны от Московской патриархии возрастает, а Патриархия – это КГБ, и Ирина Алексеевна превратила «Русскую мысль» в орган КГБ и потому Алик и Арина, которые этому сопротивлялись, были уволены. Но я знал, что для увольнения Алика и Арины были другие причины, финансовые и рабочие, что христианская вкладка – вынужденный шаг, что «Русская мысль», конечно, из-за растущих проблем становилась хуже, но никак не органом КГБ. И, конечно, отказался подписать письмо Алика об этом в службы безопасности Франции.
