Валентина Николаевна посерьезнела и закивала головой. На ее восточного типа лице появилась тень печали.
– Да, да. Жил… До этой весны жил. Но не фронтовой разведчик, хотя и был участником войны как артиллерист…
У меня все оборвалось: а вдруг это он? И я упустил возможность увидеться с ним? Я растерянно молчал. А Валентина Николаевна, видя такую мою реакцию на ее сообщение, прояснила:
– Он пережил свое восьмидесятилетие и не дожил до дня рождения один месяц… Умер 23 марта – весна тяжелое время для старых людей… Тем более такой сложной судьбы, которая, видимо, была у него…
Я молчал, боясь прервать мысль моей собеседницы и опасаясь, что она назовет имя, которое не имеет отношения к человеку моего поиска. Но все же я спросил:
– Он давно появился у вас здесь, в Лихвине-Чекалине?
– Когда я начала работать в школе, а это случилось в конце пятидесятых годов, его еще не было. Где-то с конца шестидесятых он стал учителем в нашей школе… В старших классах…
Я снова молчал, боясь вспугнуть повествование. Хотя вопросы были готовы выпрыгнуть из меня. Но я сдержался. А она продолжала.
– Поселился он с матерью, Таисией Яковлевной. Ни он, ни она о прошлом своем не рассказывали, кроме того, что до этого жили на юге… Где вынуждены были лечиться – сын был участником войны, говорила она. Переехали они сюда, в среднерусскую полосу, по рекомендации врачей…
Вот тут и вспомнилось, что звать мать Пеньковского Таисией, вот отчество? Больше память мне не подсказала ничего. Я спросил:
– У него были ранения?
– Она говорила, что он имел последствия после контузии…
Это я знал: у Пеньковского было серьезное ранение головы и челюсти. Контузия! От этого ранения человек может болеть всю жизнь.
Валентина Николаевна продолжила рассказ:
– Мать что-то беспокоило. Мне казалось, что она сдерживала себя в беседах о прошлом ее семьи. К ним никто не приезжал и, как мне представляется, почти никто не писал. Правда, сам он в году три-четыре раза уезжал куда-то… Говорил, что к родственникам… Но это были короткие, однодневные визиты…
И вот тут искрой пробежал по мне «момент истины».
– …лет через пять-семь по приезде в город Олег Владимирович похоронил мать, а теперь вот сам лег рядом с ней…
Я молчал, оглушенный: «Олег Владимирович?!» Такие совпадения бывают весьма редко. Это именно он. А собеседница с хорошо поставленной дикцией и логикой учителя продолжала:
– Только в пятидесятилетие Победы мы по-настоящему узнали, что Олег Владимирович – боевой фронтовик. Он награжден редким, как говорили, орденом Александра Невского….
В голове промелькнуло: опять совпадение – уже третье, если имя матери совпадает.
– …о себе он рассказывал весьма скупо. У нас была проблема – мы не смогли оповестить никого из его близких или знакомых… Не было ни адресов, ни телефонов. Да и мать он хоронил один… – моя собеседница сделала паузу. – Это выглядело странным, но… Мы пытались разыскать на почте адрес, кому он посылал раз в год телеграмму. Но послания были простыми и их не фиксировали с полной тщательностью… Тем более сейчас, после девяносто первого года… Телефонных разговоров он не вел…
Я решил прервать монолог.
– А мы можем посетить его могилу? Или она не ухожена и неудобно постороннему идти туда? Знаете, так бывает…
– Только не у нас! – решительно прервала мои сомнения Валентина Николаевна. – В этом отношении – все в порядке. Могила прибрана. Скромная доска простого мрамора с надписью. На средства фронтовиков – так уж у нас принято… Они сами это делают…
Мы вышли на улицу. Прошли переулками к местному кладбищу. И здесь, на краю обрыва, оказались под сенью крупных акаций. Две могилы расположились чуть в стороне от остальных. Их отделяли от общих захоронений деревья. Тишину нарушали голоса птиц да жужжание пчел.
Передо мной находилась общая каменная кладка в виде квадратного контура из крупного неотесанного камня с ровным внутренним газоном травы, которая была аккуратно подстрижена, и две низкие вертикальные стелы из белого бетона с вмонтированными в них квадратными мраморными досками.
На левой:
– А фамилия? – невольно вырвалось у меня, после того как я взглянул на стелу с именем матери, где стояло: «Шивцова Таисия Яковлевна».
– Фамилии у них были одинаковые, но Олег Владимирович на своем смертном одре просил его имя на могиле не писать.
– Почему?
– Это была воля умирающего, – ответила Валентина Николаевна. – Правда, он добавил еще, что одного имени на двоих достаточно.
– А надпись: «воин чести…»? Это чья мысль? – настойчиво выяснял я, надеясь прояснить ситуацию.
– Это тоже его пожелание. Как-то, еще в начале болезни, он сказал мне, что… Впрочем, дословно:
