Сомнения покидали меня. Мы молчали, отдавая дань памяти этому неординарному человеку, которого знали каждый по-разному. Я – по различным публикациям о нем и его жизни до шестьдесят третьего года, а она – с конца шестидесятых годов, после его гражданской смерти.
Валентина Николаевна, прервав молчание, сказала:
– Я уже говорила, что никого из близких их мы не нашли. Правда, в канун ухода из жизни, дней за пять, Олег Владимирович попросил позвонить по телефону в Москву… После его кончины…
– У вас сохранился номер? – быстро спросил я.
– Нет. Он просил позвонить и уничтожить его…
– И вы так сделали?
– Да. Это была воля умирающего. Это важный христианский обычай… – твердо ответила моя собеседница.
– Что он просил передать? – допытывался я.
– Только то, что его уже нет… Нет в живых. И все.
Так вот как Олег Владимирович подал знак о себе. Своим и… мне. Он ушел от нас и разрешил позвонить «кому-либо», возможно, мне. Как и в профессиональной работе, он действовал на упреждение.
– Валентина Николаевна, – продолжил я уточнение, – почему вы так думаете: «после кончины»?
– В другой раз, еще раньше, он сказал, что будет однажды так: кто-то заинтересуется его судьбой. Придет и заинтересуется. А у нас проблема – он кое-что оставил после себя и о себе…
– Рукопись? – холодея, спросил я.
– Да. И много. Причем он позвал к своей постели фронтовиков и меня. Сказал:
Я молчал, завороженно смотря на владелицу информационного богатства. И ждал ее следующих слов, как путник в пустыне ждет глотка свежей воды.
– Одну папку он сразу отдал мне:
Во мне боролись чувства: признаться в том, кто я такой, или не торопить события. Я спросил:
– Кому вы вручите эти бумаги?
– Только тому, кто докажет серьезность намерений к памяти Олега Владимировича. По их использованию, конечно… И документально подтвердившему право на ознакомление с ними, – по-учительски четко сформулировала директриса проблему.
Что я мог представить на ее суд? Ветеранское удостоверение, где говорится, что я прослужил сорок один год и имею звание капитана первого ранга? Там даже нет фотографии… Допустим: я приношу паспорт и это удостоверение. Еще – членское удостоверение Ассоциации ветеранов внешней разведки с пометкой «член правления»? А дальше? И поверит ли она в мои благие намерения?!
Но тут меня пронзила мысль: а тот ли это Олег Владимирович? Значит, и мне нужны были доказательства?
– Валентина Николаевна, можно увидеть фотографию Олега Владимировича?
Директриса внимательно посмотрела мне в глаза, помолчала, видимо, что-то обдумывая и взвешивая, и спросила:
– Вас интересует именно этот человек? Но почему?
– Коллега все же… Может быть, в жизни пересекались наши пути… И не всегда под своим именем… – немного схитрил я.
Валентина Николаевна тронула меня за руку и по-доброму произнесла:
– А мне почему-то очень хотелось бы, чтобы вы были ранее знакомы… Пока же пойдемте к нему домой. Дом никому не принадлежит, наследники не объявились. Да и честно говоря, отдавать мы его не хотим… Мое личное пожелание: сделать из этого дома музей Отечественной войны и ветеранов, воевавших в мирное время в горячих точках… Афганистан, Чечня…
И Валентина Николаевна назвала несколько цифр об участии граждан городка в войне и в войнах мирного времени.
– На 1200 наших жителей, по газетным данным суворовской районной газеты «Светлый путь», мы на девяносто пятый год имели живыми 55 участников войны, 25 инвалидов ее, девять солдатских вдов и 65 вдов фронтовиков, умерших после войны. У нас два афганца. Много это или мало? Судите сами…
Мы двигались в глубь городка минут десять. Вышли к небольшому одноэтажному домику, возможно, еще позапрошлого века, вросшего кирпичной кладкой в землю. Сзади дома виднелся ухоженный сад, но без хозяйской руки начинавший уже зарастать сорняком.
Маленькие окна дома смотрели на мир чистотой стекол и аккуратными переплетами беленьких рам. Дверь была темно-коричневая, как бы из старого дерева. И только подойдя ближе, я понял: она пропитана отработанным машинным маслом (мне это было понятно – сам так делал). С двух сторон – от угла до угла – простиралась узкая застекленная веранда. На внешней стороне дома царил налет аккуратности и четкости в линиях, а в окраске – сдержанность тонов. Даже традиционное слабое место частников – забор блистал строго вертикальными штакетниками.
Во входной двери замки были стандартными, но один из них – под крупный и нестандартный ключ. Когда мы вошли, то почувствовался стойкий запах нежилого помещения со следами лекарств.
