На стене была всего одна картинка – цветной рисунок из журнала: деревня с крутыми крышами в горах Гарца, наводившая на мысль о кобольдах и златокудрых девах.
Бьернстам не суетился вокруг своей гостьи. Он просто предложил ей расстегнуть шубку и поставить ноги на ящик перед печкой. Бросив свою кожаную куртку на скамью, он опустился на сколоченный из бочонка стул и загудел:
– Может быть, я и отвратителен, но, занимаясь такой случайной работой, я сохраняю свою независимость, чем не могут похвалиться хотя бы все эти вылощенные молодчики в банках. Если я бываю груб с каким-нибудь олухом, это отчасти потому, что я не умею иначе (видит бог, я не специалист по вопросам, какой вилкой что есть и какие брюки надевать к визитке), а главное, потому, что я кое-что значу. Я, может быть, единственный человек в округе, который помнит двусмысленную статью в «Декларации независимости» о том, что каждый американец имеет право на «жизнь, свободу и борьбу за счастье». Как-то встречаю я на улице Эзру Стоубоди. Он глядит на меня эдак важно, чтобы я, не дай бог, не забыл, что он птица высокого полета и что цена ему двести тысяч, и говорит: «Э, Бьерквист…»
«Меня зовут Бьернстам, Эзра», – отвечаю я. (Он-то отлично знает, как меня зовут!)
«Ну, как бы вас ни звали, – говорит он, – я слыхал, что у вас есть механическая пила. Приходите-ка и распилите мне четыре штабеля дров».
«Значит, я вам понравился?» – спрашиваю я с невинным видом.
«А не все ли это равно? Чтобы к субботе было готово!» – довольно резко отвечает он. Как это простой рабочий позволяет себе дерзить пятой части миллиона в меховой дохе!
А я, чтобы позлить его, и говорю:
«Вот и не все равно! Откуда вы взяли, что вы-то мне нравитесь? Нет, знаете ли, я подумал и решил отказать вам в ссуде. Обратитесь в другой банк, только здесь нет другого!» – говорю я и иду своей дорогой.
Так вот и было. Пожалуй, я держал себя грубо и глупо. Но я считал, что должен найтись в городе хоть один человек настолько независимый, чтобы осадить банкира!
Он встал, сварил кофе, дал Кэрол чашку и продолжал говорить то вызывающим, то виноватым тоном, как бы тоскуя по дружбе и в то же время забавляясь ее удивлением, что существует особая, пролетарская философия.
Уходя, она заметила вскользь:
– Мистер Бьернстам, если бы вы были на моем месте, вас бы очень задевало, что вас считают ломакой?
– Что? Дайте вы им в морду! Послушайте, будь я чайкой, очень бы меня трогало, как кучка жалких тюленей смотрит на то, что я летаю?
Она быстро шла по улицам, и подгонял ее не ветер, а сила передавшегося ей бьернстамовского презрения. Она смело взглянула в лицо Хуаните Хэйдок, задрала голову в ответ на небрежный кивок Мод Дайер и, сияющая, предстала дома перед Би. По телефону пригласила зайти Вайду Шервин. Потом бодро играла Чайковского, и мощные аккорды были отголоском речей смеющегося рыжего философа из крытой толем лачуги.
Когда она осторожно сказала Вайде:
– Тут, кажется, есть один человек, который забавы ради оскорбляет местных богов, Бьернстам, что ли? – предводительница реформаторов ответила:
– Бьернстам? О да! Слесарь. Редкий нахал!
В полночь вернулся Кенникот. За завтраком он четыре раза повторил, что думал о Кэрол каждую минуту.
Когда она вышла за покупками, ее окликнул Сэм Кларк:
– Доброе утро! Можете постоять минутку и поболтать с Сэмом? Теплеет как будто, а? Что говорит термометр доктора? Пора бы вам зайти к нам вечерком! Нечего важничать и прятаться от людей!
Старик Чэмп Перри, местный старожил, скупщик пшеницы при элеваторе, остановил ее на почте, подержал ее руку в своих морщинистых лапах, поглядел на нее выцветшими глазами и прокашлял:
– У вас, моя дорогая, такой свежий и цветущий вид! Жена недавно сказала, что поглядеть на нас – и лекарства никакого не надо!
В галантерейном магазине она встретила Гая Поллока, выбиравшего скромный серый шарф.
– Мы вас так давно не видели, – сказала она. – Не зайдете ли как-нибудь вечерком сыграть в криббедж?
– Вы и вправду позволите? – радостно переспросил Поллок.
В то время как она покупала два ярда мехельнских кружев, к ней на цыпочках приблизился вокалист Рэйми Вузерспун с взволнованным выражением на длинном желтом лице.
– Будьте добры, зайдите в мое отделение и взгляните на пару лакированных туфель, которые я отложил для вас!
С видом священнодействующего жреца он расшнуровал ее ботинки и, отогнув край платья, надел туфли. Она их купила.
– Вы хороший коммерсант! – сказала она.
– Я совсем не коммерсант! Я просто люблю элегантные вещи. Все это так некрасиво.
И он безнадежным жестом указал на полки с коробками обуви, на деревянное сиденье стула, на котором дырочки образовывали розетки, на стойку с висящими на ней штиблетами и жестянки с сапожным кремом в окне, на литографированное изображение ухмыляющейся молодой девушки с пунцовыми щеками, восклицающей в поэтическом порыве рекламного вдохновения: «Мои ножки лишь тогда стали совершенством, когда я купила пару первоклассных ботинок „Клеопатра“».
