Глядя на Марину мне приходило на ум лишь одно определение — раненое животное. Которое ещё не оправилось от шока, и пока даже не видело ориентира, куда бежать, чтобы укрыться и залечить раны. Я не видела перед собой холодную самоуверенной стервы, будто она куда-то растворилась под действием нескончаемого потока слёз, уступив место ранимой и несчастной девушке.
Или быть может не стоит питать особых иллюзий на её счёт?
Вишнякова находит в толпе мой обеспокоенный взгляд, и пошатываясь на своих огромных каблучищах, подходит ко мне. Замираю, не в силах и произнести и слова. Да и к чему тут слова? Сейчас она скажет, чтобы я засунула свою жалость куда подальше. Или пошлёт меня на три весёлых буквы, или отсыплет очередную порцию яда…
— Прости меня, Лиз… Если сможешь, прости, — произносит Вишнякова, медленно оседая к моим ногам. А я настолько впадаю в ступор, что только в последний момент успеваю подхватить её под руки.
Это что вообще сейчас было?! Она что пьяна?! Или меня накрыла слуховая галлюцинация?
— Так, давай, держись, — пыхчу я, пытаясь придать мадам Вишняковой вертикальное положение. — А то я тебя сейчас уроню!
— Да плевать! — слышу я через какой-то исступленный горький плач. И с ужасом замечаю, как Марина всё же падает к моим ногам. Совершенно не заботясь о своем красивом красном платье, наверное, от какого-нибудь модного бренда. Или о том, что при падении всё содержимое её маленькой сумочки рассыпалось по асфальту. Да и о целости и сохранности своих коленок блондинка явно думала в последнюю очередь.
Как и о том, что на наш прекрасный, но отнюдь не слаженный дуэт уже с интересом поглядывали прохожие. Со вздохом наклоняюсь вниз, собирая пожитки Вишняковой, пока та продолжает отчаянно всхлипывать. Мне кажется, ещё чуть-чуть и она скатится в натуральную истерику. И как мне тогда с ней быть?! К такому эпичному завершению вечера жизнь меня явно не готовила!
— Марин, что у тебя случилось? — аккуратно интересуюсь я, вручая ей сумку.
Вишнякова равнодушно мажет по ней рассеянным взглядом.
— Это конец. Всему.
— Ты о чем?
— Я и он… У нас всегда всё было очень… сложно, но я верила. Верила, понимаешь?! Что когда-нибудь… Но я ужасный гадкий человек… Ярик правильно всё сказал…
— Это Яр тебя так довёл?! — спорить с оценкой Мериминского я не буду, но доводить девушку до истерики это тоже не дело!
— Нет. Он просто сказал правду. А я вот решила прогуляться и подумать над ней, и меня… немного накрыло. Я не помню, когда последний раз плакала, — Вишнякова закусывает губу, будто пытаясь перекрыть поток своих слёз, но становится только хуже. Её начинает трясти, и она обхватывает себя руками пытаясь хоть как-то унять дрожь. В такие моменты у любого человека бы дрогнуло сердце и раскрылись утешающие объятия. Но передо мной была… Марина. И это сбивало с толку и заставляло немного притормозить в проявлении своего сочувствия. Но и просто так её оставить здесь я не могла.
— Вставай. Здесь не самое удачное место для разговоров.
— Я вообще удивлена, что ты со мной разговариваешь, — Марина поднимает на меня взгляд. И я впервые отмечаю в нём какие-то проблески человечности, а не привычные мне потоки злобы и раздражения.
— Не поверишь — я тоже! Но всё это удобнее обсуждать, не сидя на асфальте. Вставай!
Тяну Вишнякову за руку, и только со второй попытки поднимаю её. Вот вроде бы кожа да кости, а всё равно просто так с места не сдвинешь! Или это каблучищи ей пару-тройку килограмм добавляют?
— Ты меня бесила, Лиз, до трясучки всё это время…
— Я заметила, — фыркаю я, подходя к ближайшей свободной лавочке. Усаживаю сначала плачущую блондинку и только потом располагаюсь сама, скрестив руки на груди.
— Я думала, ты воплощение всего, что меня так раздражает в бабах. В тех, кто так и липли что к Ярику, что к Сашке… А оказалось…
Марина запинается и опускает голову.
— Оказалось, что тебе показалось? — не могу скрыть иронии я в своём голосе.
— Я всё голову ломала, почему он так на тебя смотрит, — Марина задумчиво качает головой, будто не находя в себе силы поверить до конца в то, что собирается произнести дальше. Откидывается на спинку лавочки, смотря куда-то вверх на небо, на деревья, а слёзы вновь заструились по её лицу с бешеной скоростью. Нет, с такой внешностью, как у неё, она всё равно была по-своему красивой, даже когда плакала. Просто сейчас было в ней что-то такое, что вызывало не жалость, а искреннее человеческое сочувствие. Когда просто не можешь встать и оставить другого наедине с его несчастьем. А быть может это банальная женская солидарность, когда разбитое сердце откликается на беду другого разбитого сердца. — Ведь ни на кого он так не смотрел, ни на одну из своих шлюх, ни на Лану даже эту… А потом я поняла.
Ага, значит речь всё-таки идёт о Мереминском. Пока мне сложно было уловить мысль из всего того бессвязного потока слов, что вываливала на меня блондинка.
