— Такой, — выдыхаю я и на несколько мгновений нежно прижимаюсь его губам, вкладывая в поцелуй всю любовь и нежность, что так давно томились в моей душе. — Идеальный. Как будто созданный специально для меня. Мне всегда казалось, что это полный бред и так не бывает на свете. Ну если только в книжках или сериалах. Я всё никак не могла поверить, что ты и правда… настоящий. И что тебе действительно нужна именно я. В общем, мы с тобой оба хороши…
— Лиз, давай возьмём за правило: если в чём-то сомневаемся, что-то смущает или хотим что-то друг о друге узнать, то мы просто разговариваем. Как взрослые адекватные люди. Ну это ведь не так сложно, правда? — улыбается Саша, зажигая в моей душе очередной всполох радости.
— Саш, а откуда ты Шекспира наизусть знаешь?
И нечего так на меня смотреть, товарищ. Сам же только что сказал: если хочется что-то узнать, достаточно спросить. Вот я и спрашиваю!
Корсаков закидывает голову назад и раскатисто смеётся.
— Серьёзно? Тебя только это интересует?
— Не только, — хихикаю я.
И уже более серьёзно добавляю:
— Ещё мне очень интересно… а когда ты понял, что меня любишь? Когда мы поругались тогда у дома Мереминского? Или после нашего интервью?
Как знать, если моё прозрение наступило только после того случая с Гордеевым, когда я поняла, что могу навсегда потерять Сашу, то может у него был какой-то переломный момент. И все наши страдания были не просто так…
— Нет, намного раньше, — качает головой Саша. А я вновь смущённо улыбаюсь и жду его рассказа, затаив дыхание. — Лиз, я не помню точно когда. Просто мы сидели рядом, ты что-то мне увлечённо рассказывала. А я посмотрел на тебя и вдруг подумал: «А ведь я её люблю». Вот и всё. Не очень романтично, да?
Ой, да и чёрт с ней с этой романтикой! Зато искренне!
— Так, Корсаков, а что мы будем делать с твоими знаменитыми принципами? — наигранно выгибаю я бровь.
— Принципами?
— Ну ты мне в Москве тогда целую лекцию о настоящей любви прочитал и как не любишь разбрасываться словами. И что признаваться в любви надо, только если видишь с этим человеком своё будущее.
— А ты по-прежнему думаешь, что я его с тобой не вижу? Серьёзно? Чёрт, Лиз, мне кажется, я тогда вообще наговорил тебе какую-то дичь… — на мгновение Корсаков со стоном прячет своё лицо за ладонями, вспоминая наш разговор, — Лишь бы побыстрее соскочить с этой темы про чувства и случайно не вывалить на тебя признание.
— Погоди, так ты уже тогда… Но зачем?!
— Потому что боялся признаться даже самому себе до конца, что это так… Потому что струсил. Потому что переживал, что ты ещё не остыла после ссоры и не воспримешь мои слова всерьёз. Потому что не знал до конца, заодно ты с Мереминским или нет…
— Господи, да даже будь я с ним заодно, это бы что-то изменило?
— В конечном счёте — ничего, — сверкнул улыбкой Саша, вновь возвращая меня в свои надёжные и крепкие объятия. — Так или иначе ты была бы моя. Но у меня было как минимум три недели, чтобы ты выкинула из головы все глупости и забыла о всех своих договоренностях с Яриком.
— То есть ты был уверен, что трех недель мне хватит, чтобы в тебя влюбиться?!
— Ну… плюс-минус. После Москвы я особо не придавал значения сколько дней прошло от нашего выдуманного тест-драйва.
— Зато я их считала, — усмехаюсь я с лёгкой грустью, погружаясь в воспоминания обо всех своих мыслях и терзаниях по поводу спора.
Саша аккуратно приподнимает кончиками пальцев мой подбородок, и внимательно скользит взглядом по моему лицу, точно подмечая любое незначительное изменение в моём настроении.
— Я подарил Ярику тот красный Порше.
— Но ты же получается в итоге всё равно выиграл спор! — фыркаю я.
— Нельзя выиграть в том, в чём ты не принимал участие, — смеётся в ответ Саша. — Хотя я всё равно выиграл, просто потому что теперь в моей жизни есть ты. И пускай косвенно, но этому всё-таки поспособствовал Мереминский. Поэтому… пускай теперь налаживает свою личную жизнь. Как видишь, порой самые странные способы и идиотские решения приносят свои плоды.
Надеюсь, что это действительно так. И Мереминский не опоздает со своими красивыми широкими жестами. Кто знает, что сейчас на уме у Марины и насколько она вчера была серьёзна в своих словах…
— А ты мне ничего не хочешь сказать?
Так ну нет, он значит партизанил чёрт знает сколько времени, а теперь требует с меня спустя пять минут ответного признания. Нет уж, дудки!
— Хочу, — хитро прищурилась я. — Я очень жду твоих откровений по поводу Шекспира.
— Чёрт бы побрал эту английскую классику, — сокрушается Корсаков, но всё-таки утоляет моё любопытство. — Когда дела отца пошли в гору, меня перевели в элитную гимназию с английским уклоном. Там было куча факультативов и кружков. В том числе театральный.
— Ты что играл Ромео?!
